Страница 15 из 16
– Хорошо или нет, я играю на флейте – это не мне судить. По крайней мере, мне это занятие нравится, – ответил я ей.
А сам подумал: смогу ли я играть на флейте в этом теле, если не умел этого раньше? И добавил поспешно.
– Но на гитаре я играю лучше.
– Гитаре? – удивилась она.
– Этот что-то вроде лютни у наших бродячих гитанос*.
– А… Житан,* – образовалась девушка узнаванию, делая ударение на последний слог. – Они у нас тоже часто бродят своими толпами с возами. И женщины у них в пестрых юбках с оборками. Потом кони пропадают. Видела я как-то у них этот инструмент, когда ехала из монастыря сюда, к дедушке, но не знала, что он называется так. У нас его называют ''житэйр''. Но он звучит намного грубее, чем лютня.
– Дамуазель, – сказал я несколько строго, меняя тему пока мне не принесли флейту и не заставили на ней играть, – мы с вами уже долгое время общаемся, а я все еще не знаю вашего имени. И мне от этого неловко.
Она вскочила, и торопливо сделала настоящий придворный реверанс и промолвила, потупив глаза.
– Иоланта, дочь барона де Меридор, Ваше Высочество. Простите мне этот промах. Я не нарочно нарушила этикет.
– Садись, дитя мое, – непроизвольно вырвалось у меня, так как я неожиданно для себя обнаружил, что смотрю на нее снисходительными глазами старика, а вот тело мое только по пояс деревянное, а ниже очень даже я ей ровесник.
– Можете называть меня Франциск, Иоланта. Так о чем мы говорили?
– О музыке, – выпалила девушка. – Вы возите свою деревянную флейту с собой?
Я призадумался. Скорее всего, флейта принца осталась с остальными вещами трофеем Паука. Но точно я об этом не знаю.
– Деревянную нет. Только кожаную, – пошутил я озорно и двусмысленно, как не привык шутить даже в третьем тысячелетии.
Меня явно накрывают юношеские гормоны. Мне совсем не нужна интрижка с внучкой приютившего нас барона, особенно в нашей непростой ситуации? Разум-то это хорошо понимал, но тело рвалось в бой.
– Я умею играть на свирели, меня в монастыре научили, – продолжила девушка свой щебет. – А вы научите меня играть на кожаной флейте?
Прозвучала даже не просьба, а требование. О, боги, она или наивна до безобразия или слишком искушенная развратница, которая сама меня соблазняет. Поди, вот так пойми сразу.
Микал появившийся на наши глаза с известием, что бочка готова и горячей воды запасено достаточно, оборвал этот странный флирт прямо на взлете.
Отмокал в бочке я долго, все равно одежды мои унесли стирать.
Баня местная оказалась похожей на японскую, только совсем без эстетизации страны Восходящего солнца. В помещении рядом с кухней, в большую сорокаведерную бочку поставили скамеечку и все покрыли полотном, чтобы мое высочество попку себе не занозило. Туда набулькали горячей воды деревянными ведрами, разбавили холодной до приемлемой температуры и извольте принимать водные процедуры.
Первый кайф от процесса я ощутил, отмокая от лесной грязи, да и вообще от всего накопленного до меня этим телом – в это время, в этом месте католицизм отрицательно относился к телесной чистоте. Это вам не Русь с ее культом бани. И даже не Византия, бани которой сейчас называют турецкими. Сейчас – это в двадцать первом веке. Вот я уже и во временах путаться стал. Симптом, однако.
Потом заметил, что пропал Микал и моя одежда.
Появившийся раб сказал, что одежда моя в стирке, зато он нашел тут настоящую морскую губку и сейчас ей меня ототрет, если я, конечно, не боюсь, что через отмытые поры в меня проникнут все возможные болезни. И раздевшись до пояса, стал работать банщиком. Ошейник, как оказалось, на нем был. Замшевый. С наполовину стертым беарнским тавром – два быка идущие влево, оглядывающиеся, один над другим.
Эх, сейчас бы гель для душа, да хотя бы примитивное хозяйственное мыло. Но и так было неплохо. Особенно, когда кухонные мужики стали приносить новые порции кипятка.
Вымыть мне волосы пришла толстая грудастая баба в неопределенном возрасте, принеся с собой настой ромашки. Сняла под присмотром Микала с меня повязки и сказала.
– Можно.
И мои волосы неторопливо умастили каким-то маслом. По запаху – ореховым. Помассировали голову. Смыли водой с ромашкой. Потом еще раз – ромашкой только. И лишь затем, используя десяток деревянных гребней с разной толщиной зубьев, она осторожно и ласково расчесала мои длинные волосы. И ушла с поклоном, явно довольная своей работой.
– Догони ее, дай серебряную монету, – приказал я Микалу, когда за этой бабой закрылась дверь. – А то обо мне черте что подумают. Нам это надо?
– Не чертыхайтесь, сир, – с укоризной крикнул Микал уже из дверей. – Грех это.
Вернулся он с большими простынями, одной из которых вытер меня почти насухо, а вторую выдал укрыть наготу.
Тут же ввалились в помещение кухонные мужики барона с новой порцией горячей воды, трехногим столиком, креслом, сидром и сыром. Все расставили по-быстрому и убрались с глаз долой.
Микал, раздевшись и добавив горячей воды, с криком наслаждения залез в бочку. В ту же воду, в которой до того мылся я.
– Что, хорошо? – спросил я его.
– Не то слово, сир. Как в раю. Эх, banyku бы сюда нормальную. Как в детстве, с паром, s venichkom.
Заедал я сидр сыром и смотрел, как Микал отдирает с себя грязь пучком рваного лыка. Тратить на себя губку он не посмел.
Потом принесли мне одежду. Не мою. Но моего размера. Цветов Неаполитанского королевства.
Белье – тонкого льна короткая рубаха-камиза и нечто вроде трусов-боксеров до середины икр с подвязкой над коленом, под названием ''брэ''.
Шоссы – чулки тонкого сукна. Одна штанина сине-желтая, разделенная по вертикали, другая – красная.
Пуфы вислые без наполнения, по цвету синие, в разрезах желтые, а гульфик красный, что меня отдельно повеселило.
Приталенный жакет на крючках от горла до пупка – ниже баска, но рукава еще привязные, и если их пришить, то назывался бы колет. Синего цвета, набитый паклей как ватник, с вертикальными швами.
На голову синий бархатный берет на красном околыше. Без перьев. Но крепления для пера есть.
Кое-где сукно побито молью, но если особо не приглядываться, то и не видно. Наверное, это остатки одеяний двора Рене Доброго сохраненные бережливым управляющим.
Оторвал от полотна две полосы на портянки. Вбил ноги в сапоги и одет. Остался только пояс со шпагой и кинжалом.
Тут и Микал из бочки вылез, вытерся простыней, затем облачился в такие же одежды, что и у меня. Разве что вместо берета снова у него длинный красный шаперон с оплечьем, понизу вырезанный треугольниками. И сразу он стал похож на карточного джокера, вызвав у меня этим улыбку.
Опоясался Микал своим ремнем с тесаком. Собрал свою старую одежду и вынес. Вернулся быстро. Глянул на столик и сказал.
– Вы, сир, особо на сыр не напирайте – скоро обедать будем.
– Ты куда свою одежду унес?
– В стирку. Вашу уже баронские прачки постирали – сохнет.
– Ладно, доедай сыр и пошли.
– Я есть не хочу, сир, но если вы приказываете? Вот сидра бы я выпил.
– Пей и рассказывай новости.
Вытерев капли сидра с уголков рта, Микал доложил.
– Вернулся сержант с баронским слугой. Они вроде барку наняли до Нанта. Отсюда до пристани четверть дня пути пешком. Так что, если вы прикажете, сир, то завтра выдвигаемся.
– А почему я могу не приказать? – понял я бровь.
– Ну, мало ли… – подмигнул он мне. – Чувствуете себя не готовым к дороге. Здоровье не позволяет… Или пока чепчик красный еще не смятый.
И смеется одними глазами.
– А кроме нас никто мыться не будет? – удивился я пустоте помещения.
– Кому было крайне необходимо омыть ту или иную часть тела, те уже обошлись ведром у конской поилки, – совершенно серьезно Микал мне это выдает. – Но большинство, особенно франки из Фуа, слишком суеверны: боятся от мытья заболеть. А инфант омылся еще с утра, до завтрака.
– Попил? Пошли, – дал я команду.