Страница 56 из 211
— Пойдем же! У нас не так много времени!
Ему показалось, что ее последние слова полны сожаления, и он был благодарен ей за это сожаление, потому что для него рядом с нею много времени быть и не могло. Не стыковались по смыслу эти выражения — «рядом с ней» и «много времени»…
Они шли по заделанной в пляжный песок каменной дорожке. Цокали каблучки Яниных туфель, и Осетр слушал этот звук с замиранием в душе. Казалось, это сердце стучало, а не каблучки, и он даже не совсем понимал, чье именно сердце — то ли его, то ли ее, то ли вообще всех влюбленных на Дивноморье, а может, и во всей Галактике.
Она рассказывала о своей жизни, а он слушал. Ему было совсем не важно, что именно она говорила, он просто наслаждался звуком ее голоса, и у него не находилось сравнений. Журчащий ручеек, звенящий серебряный колокольчик, хрустальный бокал — все это было мелко и неправда, ее голос был нежнее и бокала, и колокольчика, и ручейка, и Осетр бы очень удивился, когда бы ему сказали, что в журчании этом довольно много хрипотцы. Впрочем, эти слова просто прошли бы мимо его ушей, ибо мы слышим только то, что хотим слышать. Слышим, что хотим, и видим, что хотим, и чувствуем, что хотим, и именно в этом заключается великая тайна любви…
— Ты мне сразу понравился, — говорила она. — Еще в кают-компании «Дорадо». Ты такой сильный, такой основательный. Рядом с тобой так спокойно.
А он просто млел…
Они прошли по всей дорожке, до самого конца, где кончался пляж санатория и начинался дикий, с которого доносились смешки и вздохи и на котором им сейчас не было места, вернулись назад и отправились по второму кругу…
— Не молчи, пожалуйста, — сказала она. — А то я забуду, какой у тебя голос. У тебя такой прекрасный голос.
— Ты мне тоже сразу понравилась. — Ему пришлось откашляться, чтобы изгнать забивший горло комок. — И когда нам пришлось расстаться, я все время вспоминал тебя, все дни и ночи. И вполне возможно, я и добрался до Дивноморья только потому, что вспоминал тебя.
Конечно, он приукрашивал действительность, потому что на Крестах у него были и другие мысли, не имевшие никакого отношения ни к Яне, ни к любви, но сейчас он совершенно не помнил их, а помнил лишь те мгновения, когда думал о ней. В умении мыслить избирательно тоже заключается великая тайна любви.
У курортной планеты не было луны, и потому они не могли видеть глаза друг друга, но, чтобы понять правдивость слов, видеть глаза, и не требовалось, поскольку за эти полчаса, что они были наедине, между ними установился тот особый вид ментальной связи, который рождается при взаимной любви и исчезает, едва взаимная любовь уходит. Тебе не нужно ничего, чтобы убедиться в правдивости возлюбленной, достаточно слышать ее голос. Да случаются и обманы, но, наверное, только потому, что влюбленный сам жаждет обмануться…
А потом он рассказал ей об официантке Маруське, а она ему о Ванюше Небежинском, и они сразу поверили друг другу.
А потом он выложил ей правду о подоплеке сегодняшней схватки на гладиаторской арене и тут же пожалел об этом, потому что услышать такое было наверняка унизительно. Но поступить иначе он попросту не мог, желание было сильнее всех моральных запретов.
Она вздохнула и промолчала, и он тут же принялся терзаться, ощущая себя кретин кретином. Но она снова принялась рассказывать о своей жизни. Она была самым младшим отпрыском рода Чернятинских и единственной дочкой и росла в обожании со стороны родителей и старших братьев (их было четверо), и бабушка со стороны мамы очень опасалась, что внучка вырастет непутевой. Собственно, потому и няня Аня появилась, чтобы слегка снизить уровень семейного обожания… И она держала девочку в строгости, да в такой, что обожание старших Чернятинских нейтрализовала напрочь. Она вообще была требовательной няней и всегда блюла нормы показной нравственности. Но и у нее самой кто-то был, иначе бы она не отпрашивалась у родителей время от времени на денек-другой «развеяться». Да, показную нравственность она блюла, и даже удивительно, что она отпустила сегодня подопечную погулять с молодым человеком один на один, рука об руку. С гладиатором Небежинским они непременно гуляли втроем, и Небесный Мститель, бедняга, сильно злился и, наверное, разрабатывал способы небесной мести. Наверное, няня сейчас с балкона в фотоумножитель на гуляющую парочку пялится…
И кстати, она, Яна, с некоторых пор удивлялась тому мужчине, который положил глаз на няню Аню, ибо кем же надо быть, чтобы найти в такой женщине свой идеал?..
Они прогулялись по каменной дорожке в оба конца еще раз, и еще, и Яна болтала о своих столичных знакомых, а Осетр слушал, и ему вполне этого хватало, хотя здоровые мужские инстинкты время от времени начинали требовать своего, но он тут же наступал на горло их песне — во всяком случае, Яна не пугалась его прикосновений, и даже более того, он надеялся, что они ей приятны, а значит, завтра или послезавтра, когда девушка совсем к нему привыкнет, все будет еще лучше. И, может, они даже поцелуются…
А потом у Яны на руке проснулся браслет, и всплыла видеоформа чьего-то идеала рыжей женщины, и няня Аня сказала:
— Душа моя! По-моему, ты слегка загулялась. Пора бы и честь знать! Быстро в номер!
Яна пыталась было заартачиться, но ей тут же было объявлено, что обо всем узнает отец, и ей самой прекрасно известно, что именно за этим последует.
— Хорошо, няня, иду, — со вздохом сказала Яна. И они пошли к пансионату.
Осетр проводил ее до самого конца, и лифт с коридорами стали молчаливыми свидетелями его нежелания расстаться с девушкой. Они шли медленно, запинаясь нога за ногу, оттягивая момент расставания, но дорога все равно закончилась у дверей ее номера.
— Пришли, — сказал он растерянно. — Простишь ли ты меня?
— Пришли, — согласилась она. И, вздохнув, прошептала: — Я прощаю тебя. И вовсе не за то, что ты его победил.
Это ее понимание стало венцом всего вечера, оно сказало Осетру, что отныне и вовеки веков они вдвоем, вместе, против няни Ани, против его руководства и, если потребуется, против всего мира.
А потом она привстала на цыпочки, потерлась носом об его щеку, коротко чмокнула и скрылась за дверью.
Он постоял, ошеломленный, боясь прикоснуться к тому месту, которого коснулись ее губы.
Прислушался к происходящему за дверью ее номера, но там царила совершенная тишина — наверное, она закрыла не только наружную дверь, но и дверь в прихожую. А может, наоборот, она, в свою очередь, стояла за дверью и слушала, что делает он.
Так прошло минут пять.
Потом он сообразил, что торчать тут бессмысленно — все равно ничего не выстоишь! — и в конце концов отправился в свой номер, но ощущение поцелуя оказалось настолько впечатанным в его щеку, что его не выжгла вода, когда Осетр умывался на ночь, и жило с ним до тех самых пор, пока он не заснул.
Глава пятьдесят третья
А потом ему приснился сон.
Он снова оказался на странной планете, на которой не было ничего, кроме гор, оранжевого песка и багрового неба; похожего на залитую кровью простыню. И чувств никаких у Осетра не было — лишь тревога переполняла душу смертным страхом.
И снова багрец в небе заволновался, забурлил, закрутился десятками водоворотов. Образовавшиеся воронки понеслись вниз, потянулись к Осетру, окутали его багровой мглой, в которой не было ничего, кроме все той же тревоги.
А когда багрец испарился, Осетр оказался в незнакомом помещении с золотистыми стенами и странными светильниками, напоминающими антилопьи головы, на концах рогов которых сияли лампы. Вокруг были столы, и помещение это весьма смахивало на ресторанный зал.
Осетр сидел за столом. Он был не один. Стул напротив занимала Яна. На ней было зеленое платье с сильно открытым декольте. Пили шампанское и ели что-то очень вкусное. А что именно, Осетра совершенно не волновало, поскольку Яна то и дело пронзала его взглядом карих глаз, и от этих взоров сладко-сладко ныло сердце. А милую ямочку на Янином подбородке хотелось целовать и целовать, и целовать…