Страница 17 из 75
— Еще бы! В этой игре были такие ставки…
Адамс опять посмотрел в зеркало.
— Это действительно нужно? — спросил он. — Не давать ему отдыха, не вводить обезболивающего…
— Это — приемы психологического давления. Чем труднее человеку сосредоточиться, тем труднее ему врать.
— А у вас сволочная работа, Воронов…
— На редкость сволочная.
В комнату для допросов вошла девушка в авиационной парадной форме с погонами прапорщика. Она катила за собой фуршетный столик с кофе.
— По правде говоря, я уже немного отвык от рутины, — продолжал осваговец. — И Флэннеган тоже. Мы, казалось бы, уже достигли тех ступеней карьеры, на которых черную работу поручают подчиненным. Но сейчас у нас, можно сказать, все в разгоне. Война, сами понимаете… Ну, вы хотите поговорить с ним или нет?
— Давайте, — решился Адамс.
— Флэннеган, идите сюда, — сказал Воронов в микрофон. Кавторанг поднялся из-за стола и вышел вслед за девушкой. Адамс столкнулся с ними в коридоре.
— Кофе, ваше высокоблагородие? — спросила девушка.
— Спасибо, не надо…
Он толкнул тяжелую звуконепроницаемую дверь. Вошел в кабинет и отпустил ручку, позволив пружине сделать свою работу.
— Господин полковник… — Сидящий перед столом человек даже не обозначил намерения встать перед старшим по званию, и Адамс не мог его за это осудить.
— Господин капитан. — Комдив сел напротив, в то кресло, из которого встал Флэннеган. — Как вы себя чувствуете?
— Благодарю, вполне сносно.
Адамс сделал ряд необязательных движений, как всякий человек, которому неловко: провел рукой по волосам, зачем-то поправил манжету, достал зажигалку и высек огонек, хотя и не собирался закуривать. Покосился на одностороннее зеркало и слегка разозлился. Ну да, он задал дурацкий вопрос… Он не умеет допрашивать людей. И не хочет. И не его это работа. Он и не собирался никого допрашивать — пришел просто поговорить.
Он думал вчера, что если им обоим повезет, и они останутся в живых, первый и главный вопрос, который он задаст, — почему Верещагин отказался выполнить его приказ.
Вы себе можете представить военного, который решился на неслыханный риск и ответственность, превышающую свои полномочия, и внезапно узнал, что кто-то уже взял все в свои руки и ведет? Беспокоиться не о чем? Или есть о чем? На выбор — секунды: да или нет? Подчиниться или следовать своему решению? Игра вабанк, равные шансы на выигрыш и на проигрыш, и выигрыш сомнителен, а проигрыш — непоправим.
Полковник выбрал — подчиниться. И двенадцать часов не знал, что же он выбрал… Он успокаивал себя тем, что человек, обладающий кодами и «Красным паролем», наделен чрезвычайными полномочиями и действует наверняка.
Дальше все пошло еще чуднее. Вся Корниловская была убеждена, что приказ на передачу «Красного пароля» отдал он, Адамс. У него был неприятный личный разговор с главнокомандующим. Его полковничьи погоны держались на плечах с великим трудом. Спасало лишь то, что в ситуации постоянного сражения заменить его было некем. Вернувшиеся Сандыбеков, Хикс и Берлиани помочь ничем не могли: они были убеждены, что действовали если не по приказу, то с ведома комдива. Единственный человек, у кого можно было получить исчерпывающие объяснения, то ли погиб, то ли попал в руки красных. Его появление было в высшей степени неожиданным, а спасение — невероятным. На вопрос, мучивший Адамса, он уже давно ответил. Что спрашивать дальше — полковник не знал.
— Через полчаса начнется брифинг командиров дивизий и начальников штабов, — сказал он. — Та информация, которую вы передали, — насколько она достоверна?
— Им нет смысла врать.
— Им есть смысл врать. Речь идет о четверти миллиарда долларов.
— Они засветили своего агента в Главштабе.
— Они навесили на нас, кроме всего прочего, еще и мороку по поиску этого агента.
Адамс покосился на зеркало.
— Меня обвиняют в том, что я отдал вам приказ передать «Красный пароль».
— Я не передавал «Красный пароль». Вы же допросили Резуна, вы же знаете, что его передали из Москвы. Это было необходимо — оставить след в Москве…
— Но у вас была кассета. Капитан, вы понимаете все, что я говорю?
— Вполне.
— Сейчас мы, Главштаб, должны принять решение исключительной важности. Если ваши сведения верны, мы вынуждены бомбить советские аэродромы. Это — война без надежды на примирение. Мы не можем начинать ее только из-за израильских вертолетов, капитан.
— Чего вы от меня хотите?
— Вы будете сопровождать меня на брифинг. Вы повторите все, что говорили здесь. Все, что касается Востокова, «Красного пароля», кодов и своего ГРУшника. Вы должны снять с меня обвинение, потому что иначе Басманов всех задавит авторитетом командующего и нагнет к поискам перемирия… И боюсь я, что утром нас все равно засыплют бомбами…
— Может быть, я плохо соображаю с недосыпа… — Капитан потер пальцами лоб. — Но какие тут обвинения? Хоть бы вы триста раз приказали мне передать «пароль» — это было ваше право. Вторжение к тому моменту уже началось…
Адамс застыл на месте. Эта простая мысль не приходила ему в голову: он думал только о том, как доказать главнокомандующему свою непричастность к «развязыванию мятежа». Но ведь…
— Вы и в самом деле нуждаетесь в отдыхе, Верещагин. Жаль, что я не могу вам его дать. Это было не вторжение. Это было присоединение к СССР. Подписанное премьером и одобренное Думой. Капитан, мне все это так же тошно, как и вам, но Крым уже три дня считается территорией СССР, на которой СССР имеет право размещать свои войска. Как бы я к этому ни относился, но мы подняли военный мятеж.
— Я поднял военный мятеж, вы хотите сказать?
Адамс посмотрел на него. Как много значит нелепая бумажка… Не будь ее, не будь этого кретинского документа о вступлении в Союз, этого массового психоза под названием «Идея Общей Судьбы» — и те же действия капитана можно было обсуждать только в свете представления к награде и званию подполковника. А может, и полковника. Но бумажка есть, идиот-премьер ее подписал, а кучка идиотов-думцев, заигрывающих с идиотами-избирателями, одобрила. И вот — идиотизм рафинированный, тройной возгонки: он, командир Корниловской дивизии, только что с блеском разгромившей красных во всем Южном и Центральном Крыму, допрашивает человека, прошедшего через черт знает какой ад для того, чтоб сделать эту победу возможной.
Бред.
— Это говорю не я, — выдавил Адамс. — Это говорят многие работники Главштаба. В том числе — Главком…
— Они в большинстве?
— От них достаточно много зависит… Если они вам не поверят… то помоги Господь Крыму.
— Закажите еще кофе, ваше высокоблагородие, — попросил Верещагин. — Можно даже опять с бензедрином.
Адамс подумал, что бензедрин тут мало поможет. С Басмановым можно разговаривать только — как там у Катаева? — хорошенько накушавшись гороху…
— Итак, господа, мы оказались перед тяжелым выбором, — сказал Волынский-Басманов, едва Воронов закончил доклад. — Хотя я думаю, что решение здесь очевидно… Военная мощь СССР настолько велика, что невозможно и думать о переходе в наступление. Приняв решение о бомбардировке, мы начинаем затяжную войну, которая неминуемо обернется для Острова гибелью.
— Иными словами, — сказал Кутасов, — вы предлагаете капитуляцию…
— Ни о какой капитуляции не может идти речи, — возразил Волынский-Басманов. — Слово «капитуляция» применимо только к одной из двух или более воюющих стран. Мы — не страна, воюющая с СССР. Мы — его часть, это уже несколько месяцев назад было одобрено Думой. То, что произошло в Крыму, — военный бунт, инспирированный ОСВАГ и армейскими экстремистами. Де Голль в свое время наглядно показал, как нужно поступать в таких случаях. Чтобы спасти «форсиз», мы сами должны придушить военный бунт. Найти и выдать виновных.
Полковники молчали.
— Я не понимаю, почему мы должны поступать подобным образом, — сказал наконец Кутасов. — У нас есть все, чтобы не проиграть войну. Да, формально мы не можем ее выиграть… Не можем дойти до Москвы. Но ведь не об этом сейчас разговор. Нам грозит бомбардировка, которую нужно предотвратить — вот, что важно…