Третий фронт.Трилогия.

Я хотела возразить, но глаза слипались понастоящему. Спать, спать… Последняя здравая мысль – «интересно, а Хрущев уже уснул… вечным сном?»

Берия Л.П.

Сегодня Берия был в обычном костюме, а не в привычной в последнее время военной форме. В приемную он вошел один. Охрана, как обычно, осталась в соседней комнате. Вряд ли чтото может угрожать Народному комиссару внутренних дел в стенах его родного ведомства. Тем более что после того случая с убийством Кирова в Смольном охрана важных государственных объектов стала осуществляться гораздо серьезнее.

– Лаврентий Павлович, – секретарь встал изза стола и протянул наркому тонкую серую папку, – это материалы по Ивановой Нике Алексеевне. Ее Ярошенко доставит минут через десять.

– Хорошо, как приведут, сразу ко мне. – С этими словами он скрылся в своем кабинете.

Сев в любимое кресло, Лаврентий Павлович открыл папку и принялся за чтение личного дела. «Хорошо, хорошо. Кто бы мог подумать, женщина, а такая подготовка, что любому мужику завидно станет. Да и Ярошенко о ней исключительно высокого мнения, а это дорогого стоит. Старинов в своих отчетах хвалил, Карбышев ходатайство о награждении подписал, хотя он на всех сразу подписывал. И немудрено, они его из плена вытащили. Ладно, посмотрим, как ты вживую выглядишь, товарищ Иванова». С этой мыслью он отложил папку в сторону и принялся за документы, которые достал из сейфа.

Дверь приемной распахнулась, и в дверном проеме показался сержант госбезопасности.

– Товарищ капитан! – Было видно, что он очень взволнован.

– Что случилось, нападение? – Секретарь наркома Сергей моментально вытащил изпод стола ППД и направил его на дверь.

– Нет, женщине плохо. Мне старший майор Ярошенко приказал это вам передать.

– Как она? – уже спокойнее переспросил капитан, убирая пистолетпулемет обратно под стол.

– Пока непонятно. Ей стало плохо, сейчас уже, наверное, врач подошел, – переводя дыхание, выговорил сержант. – Хорошо, передай товарищу старшему майору, пусть он сразу перезвонит сюда. – Есть! – отдал честь сержант и исчез за закрывающейся дверью.

Секретарь поднял трубку телефона и через секунду услышал гудки вызова.

– Слушаю, – произнес Берия.

– Лаврентий Павлович, Ивановой плохо стало. Там сейчас Ярошенко этим делом занимается. Как только чтото прояснится, я вам сразу же доложу.

– Хорошо.

– Нарком повесил трубку. «Вот такие они, эти женщины. Только подумаешь об уровне боевой подготовки, а она хлоп в обморок, прямо как институтка какаято. Правильно Иосиф Виссарионович говорил: «Нечего бабам на войне делать, их дело детей рожать, а не под пулями ползать». Ладно, вернемся к ней позже», – подумал нарком, убирая серую папку в верхний ящик тумбочки.

Минут через пятнадцать в кабинете опять зазвонил телефон внутренней связи. Нарком снял трубку и сказал свое привычно лаконичное: «Слушаю». – Лаврентий Павлович, старший майор Ярошенко с докладом о состоянии Ивановой. Впускать? – Не надо, я сам хочу на нее взглянуть.

Убрав документы в сейф и заперев его, он вышел в приемную. Там уже стоял Ярошенко. На нем, как это принято говорить, «не было лица». Хотя при появлении непосредственного начальника старший майор госбезопасности стал по стойке «смирно». Было видно, что он сильно взволнован этим происшествием.

– Что там у вас случилось?

– Политрук Иванова почувствовала себя плохо. Врач ее уже осмотрел. Сказал, что угрозы для жизни нет, но рекомендовал поместить ее на несколько дней в стационар. Сейчас она находится в кабинете дежурного врача, – отчитался Ярошенко. Опытный психолог мог бы заметить в речи и поведении старшего майора не только профессиональный интерес к состоянию здоровья подопечной, но и сильные личные переживания и эмоции, которые испытывает один человек по отношению к другому, близкому и дорогому для него человеку. Но Лаврентий Павлович был сейчас слишком занят своими мыслями, чтобы заметить такие нюансы в поведении подчиненного.

– Пойдемте, по дороге все расскажете.

Выйдя в коридор, старший майор продолжил: – Мы шли по коридору, навстречу нам шел Хрущев и сопровождающий его молодой парень в звании сержанта. Ника Алексеевна, похоже, его узнала и тут же «поплыла».

– Кого, Хрущева? – Берия был уже в курсе того, какую роль сыграет в его дальнейшей судьбе Никита Сергеевич, и поэтому относился к нему с настороженостью.

– В томто все и дело, что нет. Она узнала этого сержанта. Мне показалось с ее слов, что он ей приходится какимто родственником. Возможно, поэтому и была такая реакция.

– Ох, уж эти мне гости, то заживает как на собаке, то в обмороки падают при встрече с родственниками. – В словах наркома чувствовалась досада и любопытство.

– Вот здесь она, товарищ Берия, – указал Ярошенко на лежащую на диване молодую женщину в военной форме. Около нее хлопотал врач.

– Как она? – спросил Берия у врача.

– Здравствуйте, товарищ народный комиссар, ничего страшного, легкий обморок. Наверное, сказалось физическое и нервное перенапряжение.

В другом углу кабинета сидел на кушетке молодой человек в военной форме. Вид у него был, мягко говоря, неважный.

– Кто это?

– Это сержант Курсанин, тот самый родственник, – уточнил Ярошенко.

Лаврентий Павлович подошел поближе к Нике, и в этот момент она начала терять сознание.

– Вызовите «Скорую»! И сержанта Курсанина тоже в изолятор! – Отдав распоряжение врачу, он повернулся к старшему майору. – Алексей Владимирович, возьмите лечение Ивановой под свой контроль. Надо разобраться, все ли они так на родственников реагируют или это особенность только женского организма.

Ника

…Там, где можно построить замки, иногда хватает одной хижины. И вообще, все сложное – это упрощенное донельзя обыденное. Вот и в этот раз. Наше совместное заболевание объяснялось на удивление просто. Я с самого июня держала себя в ежовых рукавицах – ни дня отдыха, ни секунды расслабления. Жила, можно сказать, на износ. Все боялась не успеть, не доделать, не вспомнить. Спала по четырепять часов в сутки, а тут еще разговор с Берией – накрутила себя дальше некуда. В общем, увидела деда – и шок. Организм просто не выдержал очередного «сюрприза» и пошел в разнос…

А дед – так еще банальнее. Он уже второй день ходил с гриппом, правда, боялся показать, что ему плохо, вот и решил «переходить» болезнь. А тут, как его насильно в госпиталь засунули, это и обнаружили. Ничего, вылечили. А за «героизм» в нахождении больного в пенатах Лубянки еще и вставили – чтобы другим неповадно было от врачей прятаться.

Правда, вот кому в результате не повезло от этого дурацкого стечения обстоятельств, так это Никите Сергеевичу. Поймал он всетаки свои два осколка, что в моем времени дед носил. Вот так… Просто стечение обстоятельств – как просто…

Саня Букварь

Утро 6 декабря

После вчерашнего голова болела довольно сильно. Примчавшийся посыльный был встречен четкими наставлениями о его дальнейшем маршруте. Солдат даже не подал виду, вероятно, я такой был не первый у него за сегодня. Собравшись, я пришел в штаб бригады. Там, кроме генералмайора Мындро и старшины Якименко, никого не было.

– О! Болезный явился! Ну, присядь, газетки свежие посмотри пока. Сейчас машина придет, поедешь на вокзал, группы пополнения встречать, – както необычно поприветствовал меня Михаил Иванович.

Присестьто я присел, но газеты не просматривал уже давно. Да и не было особого желания. Опубликованные сводки мы слышали по радио еще вчера, а большая часть остальных статей выглядела жуткой тягомотиной. Повертев в руках «Правду» и «Красную звезду», я положил их на стол и спросил разрешения идти за машиной.

– Присядьте, капитан Бондаренко! И почитайте пока. Водитель сам придет доложить о готовности. Лейтенант Сухов сегодня сделает стенгазету, там будет подробнее. Вот такто, товарищи офицеры. – Я чувствовал, что чтото не так, но пока не мог понять, что именно. Вдруг в голове пронеслось – «товарищи офицеры» – стоп, вот оно! Раскрыв «Красную звезду», я прочел приказ о введении единых званий в РККА по командному образцу. Введении звания «рядовой» вместо «красноармеец» и некоторых других. Возродилось понятие «офицер». Высказывалось пожелание, чтобы советский офицер взял все самое лучшее от красного командира и русского офицера.