Страница 110 из 233
– Тогда объясни, почему Освальду запретили преподавать «Стрелковую подготовку»? Что за бред – не имеет педагогического стажа? Я знаю, что он на теории – дуб дубом, но показать – это он может.
– Сержант – преподаватель Центра?
– Тебе что, звания важны? Так дайте ему младшего лейтенанта! У человека – опыт! А его как новичка мордой истыкали…
– Полковник Смилка совсем другого мнения, но, кажется, у вас не только по этому поводу расхождение?
– Он сноб. Я просто закрыла дверь, когда он начал тыкать мне моим полом. У него, кажется, спермотоксикоз.
– Чего?
– Недотраханье!
– Ну, Ника Алексеевна!
– Ладно, извини. Срываюсь я в последнее время! Наверное, не хватает общения. Клинит… Хочешь – можешь дать ход докладной, хочешь – можешь порвать к чертовой матери! Но терпеть старческий идиотизм я не намерена. Все к чертям! Пацаны лягут на первом же задании, и это будет вина этих козлов!
– Я понимаю, что ваши попаданцы сейчас занимаются другими вопросами и общение с ними свелось к нулю, но вы же сами должны это осознавать лучше всех…
– То, что мы чужие вам, вашему времени, вашим партийным идеям? Закончится война, и мы станем тут не просто чужими, а вообще лишними. Подрывать идеологические устои – это чревато… правда? Но мыто ладно! Насто всего семеро – никто не заметит таких потерь. Они в миллионном списке погибших будут незаметны, а в чем виноваты эти пацаны? В том, что их не научили должным образом уходить из засад? В том, что они не умеют стрелять из немецких автоматов, когда в своих кончились патроны? В чем?
– Вы так переживаете за них? Больше, чем за себя.
– А… – я махнула рукой, – материнский инстинкт. Здоровая родительская паранойя. Давай я лучше на фронт пойду? Вернее, за линию фронта. С этими пацанами…
Ярошенко смотрел на меня долго. Я даже начала переживать – может, сказанула чтото не то…
– Ваша просьба об участии в боевых действиях, Ника Алексеевна, удовлетворена… – Вот и хорошо! – обрадовалась я и вскочила… чтобы оказаться в объятиях Алексея.
Листы докладной разлетелись по полу.
– Не пущу! – прохрипел он и сжал меня крепче. – Не пущу!
– Ты чего? Товарищ Ярошенко?!
– Леша… для тебя я просто Леша. Никушка. Я люблю тебя! Пожалуйста… Не пущу!
Я замерла. Вот и приплыли! Что же мне делать? Как любить? Как?
Закрыла глаза и опустила голову на плечо… Руки сами собой опустились, будто обессилели. Я ведь чужая… другая… я не могу… Я люблю… и боюсь любить. – Леша… прости.
Он вскинул голову. В глазах такое отчаяние, что захотелось умереть прямо сейчас.
– Это значит – нет?
– Это значит, что я не знаю… Давай не спешить!
Он задохнулся, но произнес спокойно: – Хорошо… только пообещай мне, что на фронт не будешь рваться!
Я усмехнулась: – Мне и здесь дел много… пока что. Я еще хочу подводных диверсантов сделать… и князю Боргезе морду набить!
Степан
После совещания начался… да, да, правильно – обычный ад, который называется созданием чегото нового с нуля. Причем сделать это новое надо было вчера. Прибывали люди, техника, «полуфабрикаты» для постройки наших самоделок. И так далее, и тому подобное. Все это надо было разместить, проверить, обучить. На этом фоне работа над самодельной ЗСУ371 на шасси БТ оказалась самой простой: опыт есть. Раз собрали в лесу, на довольно скудной технической базе, то, имея базу полигона, сделаем тем более. И сделали ведь. Агрегат получился так себе. Не «Шилка», конечно. Но чтото, способное открыть огонь спустя секунды после остановки, получилось.
Ника
Сегодня радостный день. Двадцать первое ноября. Наконецто горячо любимый товарищ Берия удостоил меня чести предстать перед его светлым образом. Вот блин! Ярошенко хмуро осмотрел меня, молча протянул оставленную на кровати юбку.
– Оденьте всетаки вместо брюк, Ника Алексеевна.
Я поджала губы, но бодаться взглядами с НКВДшником бесполезно, поэтому я, недовольно хмыкнув, ушла обратно в комнату – переодеваться.
В Москву мы ехали под усиленной охраной. Целый грузовик солдат. Однако шухер нападение на Букваря вызвало нехилый.
Коридоры Лубянки. Ну, коридоры как коридоры. Чего их все боятся? Дорожек ковровых нет – паркет, но добротный, не скрипит. Двери как двери. Проблемто…
Навстречу нам идут двое невысоких людей. Один кажется знакомым, явно его портрет гдето в литературе встречался, а второй – солдатик молоденький. Разминулись в широких коридорах, даже не пришлось к стенкам прижиматься.
– Кто это? – спрашиваю Ярошенко. Больно мордочка знакомая…
– Хрущев. Никита Сергеевич…
Вот блин, и не узнала, однако…
– Курсанин, останетесь здесь!
Повернулась так резко, что чуть не сбила своего сопровождающего. Невысокий, светлый… мальчишка еще…
– Дмитрий… Николаевич… – и сердце бухнуло как кувалдой… стало жарко, и коридор начал кудато уплывать…
– Ника Алексеевна! Ника! Что с вами?!
Чувствую, что меня кудато тащат, я вцепилась в чьюто гимнастерку.
– Воды! Быстро!
Я пытаюсь найти глаза Ярошенко.
– Леша… Курсанин… Дмитрий Курсанин…
Диван почемуто жесткий. Внутри меня будто ктото скручивает в рог, мне холодно и жарко одновременно. Почемуто очень важно сказать, что нельзя Курсанину находиться рядом с Хрущевым. Нельзя, и все… Почему же… «А как раз в канун Лениного дня рождения, – я сижу за семейным столом и слушаю, открыв рот, – рядом с Хрущевым взорвался снаряд. Вот у меня два осколка в спине с тех самых пор и остались. Закрыл я тогда его…»
В канун Лениного… Старший брат – Леонид Николаевич, погиб в начале августа под Киевом… погибродился… когда же он родился? Почему мне сейчас это так важно…
Человек в очках расплывается. Пытаюсь и ему сказать, но горло пересохло. Мне так холодно, что я сворачиваюсь на диване в клубочек и умоляюще смотрю в его глаза…
– Вызовите «Скорую»! И сержанта Курсанина тоже в изолятор!
Да, правильно. Почемуто мне это кажется самым правильным решением… День рождения Лени… 23 ноября…
Потолок белый… Однозначно! И стены тоже белые. Ага, я в больнице! Прекрасные дедуктивные способности у тебя, Никушка! Хочется даже рассмеяться!
– Как вы себя чувствуете?
Поворачиваю голову. Сиделка. Немолодая женщина.
– Нормально… кажется.
– Поставьте градусник.
– Ага. Спасибо.
– Держите его, крепко. А я пойду врача позову. Хорошо?
– Конечно, идите, – соглашаюсь я. Врач – это хорошо, по крайней мере, узнаю, что со мной.
Но вместо врача первый врывается мой ненаглядный Ярошенко. Живет он здесь, что ли?
– Как вы?
Если каждый будет приходить с этим вопросом, возьму и напишу плакат над головой: «Самочувствие в норме! Не сдохла!»
– Что со мной?
Алексей, видно с перепугу, темнить не пытается: – У вас резко поднялась температура. Почти до 41. Два дня держалась. Какая сейчас?
Вынимаю градусник. – 36,6.
– Вот и хорошо!
– Я бредила?
Он улыбается: – Нет, только кричали, что кровать жесткая. Пришлось во всей больнице искать мягкую кровать. Самым мягким оказался диван главврача. Вот вас сюда и перенесли. И вы сразу уснули…
– Однако, прикол… – удивилась я. В детстве мама мне както рассказывала, что когда я сильно болела, я прыгала по диванам и искала мягкое место, а потом подгребала под себя подушки и засыпала. Но чтобы сейчас… видно, сильно меня скрутило!
– А что он?
Ярошенко понял сразу.
– У него тоже, как ни странно, поднялась температура. Небольшая, правда. До тридцати восьми. Врачи пока решили подержать его в изоляторе. Да и товарищ Берия лично курирует этот вопрос.
– Какой вопрос?
– О том, все ли попаданцы так реагируют на своих родственников. И не опасно ли это для обеих сторон.
– Э, погодите! Может, это только у меня такая реакция. Или просто перенервничала. Психанула сдуру – вот и получила!
– Не беспокойтесь! Будем просто осторожнее. А пока вам бы отдохнуть. И врачи вон тоже говорят, что у вас общая усталость… Поспите.