Страница 13 из 28
– Ты кто?
– Я Костас Ксенакис. Сын Димитраса Ксенакиса, он воевал вместе с Вами против фашистов, – быстро ответил Костас.
– Не помню такого…
– А он вас помнит. Даже послал меня поздравить вас с юбилеем и передать небольшой подарок.
Костас суетливо полез в карман, Спирос рефлекторно напрягся. Молодой человек вытащил небольшую коробочку и передал ее юбиляру, тот сразу обмяк. Это была семейная реликвия Ксенакисов, передаваемая от отца сыну, массивный золотой перстень в виде печатки, на которой была изображена красивая хищная птица с глазами из довольно крупных бриллиантов и выгравирована буква F, обозначающая слово Fenix. Это кольцо Костасу перед смертью передал отец с напутствием, чтобы он хранил его в семье и передал своему сыну. У Костаса это была единственная ценная вещь, не считая гитары, но он сомневался в том, что тюремщик оценил бы такой подарок как гитара. Майор открыл коробочку, вытащил кольцо, внимательно рассмотрел его со всех сторон, одобрительно цокая языком, и попытался примерить. У него были короткие толстые волосатые пальцы, так что перстень с трудом удалось натянуть лишь на мизинец левой руки. Он хвастливо поднял руку, показывая собутыльникам подарок, те восхищенно зааплодировали.
– А почему отец сам не пришел? – с некоторым подозрением спросил майор.
– Да он что-то болеет в последнее время, сердце прихватывает, – Костас старался говорить как можно искреннее и выглядеть безобидным. Он не имел права потерять единственную возможность увидеть Элен.
– А ты чего хочешь? – все еще настороженно взирая на юношу, продолжил допрос Циклоп.
– Да вот вас поздравить хотел...
– А сам-то ты чем занимаешься?
– Учусь в университете, сочиняю музыку, пою в ансамбле… – начал рассказывать Костас.
– Поешь? – тут же перебил его грубый бас майора. – А какие песни? Эти, наверное, сатанинские, иностранные? Вон, какая у тебя прическа, как у этих волосатиков, рокеров! А ты вообще христианин?
– Конечно, христианин, а песни я всякие пою… – Костас понял, что его надежда повисла на волоске, и постарался исправить свою ошибку.
– Парень, ну ты и наглец, – в голосе майора появились металлические нотки угрозы, единственный его глаз колко, по-змеиному не мигая, смотрел прямо в душу.
– Да ты знаешь, куда ты пришел? Здесь содержатся враги христианской Греции, которые забыли свои корни! Продались всем этим коммунистам, анархистам и всяким там англо-американским хиппарям.
У Костаса все похолодело внутри. Он никак не ожидал такого поворота событий. А тем временем тюремщик все больше и больше приходил в бешенство. Его лицо, смуглое от природы, еще больше потемнело от гнева. Все испуганно затихли, чутко прислушиваясь к разговору.
– Отрастил, понимаешь, волосы, как у хиппи, и нагло заявился ко мне. Да ты знаешь, урод, что отсюда есть только два выхода – или ногами вперед, или на крыльях в небо? – майор засмеялся, довольный своим экспромтом, остальные тоже с готовностью захихикали.
– Ну что вы! У меня не было никаких таких намерений, я хотел только вас поздравить…
– Не было никаких намерений? А вот мы сейчас это проверим…
Спирос кого-то подозвал – наверное, своего адъютанта – и что-то сказал ему на ухо. Тот убежал и минут через десять пришел с каким-то военным в черном халате и с чемоданчиком.
– Для начала мы тебе сделаем нормальную прическу. Потом дальше будем разговаривать.
Тюремный парикмахер, которым оказался тот самый военный в халате, прямо в кабинете за считанные минуты лишил Костаса его шикарной шевелюры. После этой унизительной экзекуции майор критически посмотрел на студента и сказал с усмешкой:
– Вот теперь ты настоящий грек.
Все пьяно загоготали.
– На вот, выпей за мое здоровье, да не просто так, а произнеси тост.
– Да здравствует Греция! Да здравствует господин майор!
– Я что-то не слышу радости и особого энтузиазма в твоем голосе, искренности в нем нет. Ну ладно, ты за меня выпил. А где подарок? Перстень – это мне твой отец подарил. А ты что мне подаришь?
– Я могу спеть для вас, – предложил Костас, хватаясь за последнюю соломинку.
– Валяй, но только пой наши, греческие песни. Если начнешь петь на иностранном языке – пристрелю.
Для подтверждения серьезности своих слов, Спирос вытащил из кобуры пистолет, снял его с предохранителя и положил на стол перед собой.
Костас терпел все эти издевательства из последних сил и был готов взорваться в любую секунду, а тут еще такой случай представился! Вот сейчас он может схватить пистолет и выстрелить в эту наглую тупую физиономию ненавистного Циклопа. И только неотступная мысль об Элен удерживала его от этого крайнего шага. Ведь он пришел сюда, чтобы хоть что-то узнать о жене, попытаться вытащить ее отсюда. И он все выдержит и через все пройдет ради нее.
– Ну давай, пой, чего ждешь? Если хорошо споешь, и мне понравится, я выполню любую твою просьбу. Я ведь догадываюсь, что ты сюда не из-за подарка пришел. Но если не понравится – я тебя расстреляю.
Он опять отрывисто захохотал. Костасу показалось, что он уже где-то слышал этот отвратительный смех. Но можно было биться об заклад, что он впервые видел Спироса.
– А вы выполните свое обещание? – осторожно, чтобы не лишиться надежды, спросил юноша.
– Слово офицера, – майор пьяно ухмыльнулся и подмигнул собутыльникам.
– Но мне нужен какой-нибудь музыкальный инструмент. Бузуки, например.
Спирос распорядился, и инструмент вскоре принесли.
Костас начал петь. Он никогда еще так не пел, и никогда еще у него не было такого стимула для вдохновения. У Костаса опять, как в день знакомства с Элен, было ощущение, что он поет только для нее. Он пел все громче и громче. Спирос и его сослуживцы прекратили пить и есть, сидели не шелохнувшись, завороженные его голосом. Заключенные в камерах прильнули к тюремным окнам, даже сторожевые псы притихли. В наступившей тишине царили лишь голос юноши и музыка, воспевающие любовь. Внезапно с крыши тюрьмы слетели голуби и расселись на подоконниках кабинета, как будто специально чтобы послушать пение Костаса.
Прошло уже три часа, а он все пел и пел, пальцы юноши были стерты в кровь, голос от напряжения звучал всё глуше, а Циклоп с сослуживцами все требовали новых песен… Наконец Костас сказал:
– А сейчас я спою вам свою новую песню, которую посвятил своей горячо любимой жене, она называется «К моей Эвридике».
И он вновь запел, как будто и не было тех трех часов. Он уже не чувствовал боли в пальцах, ударяющих по окрашенным кровью струнам, и голос его был снова свежим и звонким. Костас пел о том, как страдает без любимой, как ему плохо и белый свет не мил, и что он ищет ее днем и ночью, и будет искать всю жизнь, пока не найдет, и они непременно встретятся и обязательно будут вместе, если не на земле, то на небе…
И как будто разгладились грубые лица тюремщиков, просветлели, появилась в их равнодушных глазах какая-то чуждая им одухотворенность, и унеслись их души куда-то далеко-далеко, туда, где они были молодыми, любили и были любимы, и были полны надежд и чаяний на добрую, светлую и счастливую жизнь…
Еще и еще исполнял он на бис эту песню. И уже совсем обессиленный и опустошенный замолчал, поклонившись. Слушатели, не сразу выйдя из транса, азартно и громко зааплодировали. Спирос тоже расчувствовался, по-отечески обнял Костаса и сказал:
– Молодец! Мне и моим друзьям понравилось твое пение. Ты прямо как тот Орфей. И я сдержу слово офицера. Так зачем же ты ко мне пожаловал?
Костас рассказал ему об Элен, когда и как она была арестована. Сказал, что она ни в чем не виновата, и если господин начальник будет добр, то он разрешит им встретиться, а может быть, даже совсем отпустит ее домой.
Спирос подозвал своего адъютанта и что-то долго шептал ему на ухо, после чего тот куда-то ушел.
– Я все понял. Я выполню свое обещание и отпущу твою жену. Только у меня есть одно условие: ты пойдешь через вон тот плац к тюремным воротам, – он показал рукой в окно, – не оглядываясь, а твоя жена последует за тобой. Но если до выхода из ворот тюрьмы ты оглянешься – её пристрелят. Ну что, ты согласен?