Страница 26 из 41
Стрекот цикад прекратился. Кошка спрыгнула с низенького шкафчика. На спины жены и Асаги посыпалось что-то белое, светящееся. Это была пыль. Семь утиных фигурок, расставленных по ранжиру на полке над окном, вдруг задребезжали и зашатались. Оттуда тоже посыпалась пыль.
Кто-то — не то жена, не то дочь — заметил:
— Землетрясение!
Продолжая держать вилки в руках, мы переглянулись. Вокруг со стуком падали на пол различные предметы.
Пять живых растений, свешивавшихся на нитках с полки, часто-часто закачались, с них тоже полетела пыль. Это были довольно жутковатые растения без корней. Их листья впитывают влагу из воздуха, поэтому не требуют особой заботы. Так говорит жена. А потому она ими не занимается вовсе. Кончики похожих на змей зелёных, не то стеблей, не то листьев засохли и приобрели коричневый оттенок. Покупать-то растения жена покупает, мол ухода не нужно, а вот ухаживает за ними скверно.
Толчки продолжались. Вода в стоявшем на аудиосистеме небольшом аквариуме плескалась. Золотая рыбка плавала как-то боком, но это не было следствием землетрясения. На одном боку у неё белели какие-то пятнышки, похоже она просто была больна.
Колебания прекратились. Через окно отчётливо доносился стрекот цикад. Пыль ещё не осела. Она сверкала, как ядовитая цветочная пыльца. Пыль летела на нас с полки, с подвешенных растений, с потолка продуваемого второго этажа…
Асаги вдруг вернулась к теме селезня — будто и не было только что никакого землетрясения:
— Нужно будет сегодня присмотреть за Кастро. Схожу, гляну.
— И я тоже! — сразу подхватила Аканэ, и жена также невнятно выразила свое согласие, продолжая поглощать остывшую запеканку из морепродуктов. Уборка упавших во время землетрясения предметов была отложена на потом. Пыль продолжала медленно оседать. Всё четверо глотали её вместе с пищей.
У ног Аканэ лежала литровая упаковка стопроцентного сока «Тропикана», картинкой кверху. На упаковке был изображен сочащийся соком апельсин. Рядом валялись разного рода проспекты и листовки — «Продолжается набор служащих», «Открытие шоу-рум», «Большой базар товаров для мужчин», несколько сложенных рекламок, рассылки из универсальных магазинов, вечерний выпуск газеты «Майнити», а также хрустящая палочка в шоколаде. Всё это упало со шкафчика во время тряски одно за другим.
Аканэ лениво вытянула босую ногу и кончиками пальцев отодвинула бумажный пакет сантиметров на тридцать в сторону.
Я взглянул на шкафчик. На нём лежала целлофановая упаковка туалетной бумаги, с надписью «12 рулонов». Пакет был с силой надорван сверху и зиял дырой. Трёх рулонов недоставало. Кто-то стыдливо прикрыл упаковку с туалетной бумагой сложенной вечерней газетой с рекламным приложением, а сверху водрузил бумажный пакет из-под сока.
Но я не мог взять в толк, откуда, к примеру, взялась шоколадная палочка.
Может, ничего и не падало… Я мучился этим вопросом потому, что я точно не помнил, где всё это лежало до землетрясения. А почему я, собственно, не помнил? Дело в том, что в целом картина до землетрясения была практически такой же, как сейчас.
Возможно, и палочка, и сложенные рекламки, и пакет из-под сока лежали здесь с незапамятных времен…
Очевидным фактом было одно. Вечерний выпуск «Майнити» был явно не сегодняшний. Его принесли несколько дней назад. Придя домой, я успел обнаружить, что сегодняшний вечерний номер лежит в туалете на нижнем этаже, открытый на странице с телепрограммой.
В этом доме всегда бедлам. На полу гостиной комнаты и утром, и вечером валяются брошенные вещи, словно их роняли, как корова лепешки. Упаковочная бумага, ящики «доставка на дом», недоеденный кошкой сухой корм, фольга от конфет, проволочные плечики для одежды и много чего ещё. Мы не способны как следует навести порядок. Вещи всё прибывают, разрастаясь, словно тропические растения.
Подобная обстановка уже перестала меня злить. Отсутствие злости не вызывает даже грусти, уже давно. Вообще-то такое состояние должно рождать пустоту в душе, но ничего подобного я в себе не наблюдаю. Потому что так даже проще жить. Правда, иногда становится как-то не по себе.
После ужина мы дружно направились к гаражу посмотреть на селезня. В ветвях сакуры ещё стрекотали цикады. Кастро сидел в большой крытой птичьей клетке, стоявшей в загончике с бамбуковыми стенами. При нашем появлении он издал какое-то утробное кряканье. Переваливаясь вправо-влево, подошёл к Асаги. Она ждала его, широко разведя руки. Обхватив грязную шею птицы, дочь принялась увещевать Кастро:
— Кастро, ты не ешь цикад! Тот, кто дает тебе цикад, плохой человек. И лучше не разыгрывать никаких спектаклей! Я имею в виду, что не надо делать вид, будто ты здоров. Тебе необходимо хорошенько отдохнуть.
Селезень выгнул шею и постучал клювом по стёклам очков Асаги. Я вошёл в загородку и посветил карманным фонариком на бетонный пол. Ноги скользили по наросшему мху и по птичьему помёту горчичного цвета.
Я попробовал представить, какого цвета будут экскременты селезня после того, как цикады переварятся в его желудке. Я вообще сомневался, что он сможет их переварить. Обычно мы давали ему перемешанные с большим объёмом воды отруби с добавлением рыбной муки. Экскременты после такой кормежки глянцевитые, на вид и цветом не так уж сильно отличаются от самой пищи. Следовательно, после цикад они должны быть чёрно-коричневые, с обрывками ячеистых крылышек и чёрными бисерными шариками глаз.
Однако ничего подобного в свете фонарика не было видно. По подсказке Асаги я осветил гузку птицы, однако увидел лишь пятнышко коричневого цвета.
Жена спокойно заметила:
— Похоже, поноса нет.
Она всегда думает только о хорошем.
Асаги с беспокойством предположила:
— А может, у него запор? Непроходимость…
Выставив подбородок, Аканэ пробормотала, как бы сама себе:
— А может, Кастро лишь сделал вид, будто съел цикад? Если исходить из того, что птицы умеют здорово разыгрывать спектакли, то… Но тогда здесь бы валялись дохлые цикады, а их, похоже, нет.
Словно Аканэ выражала некоторое сомнение в том, что я действительно видел эту картину.
В бассейнчике для селезня плавают листья сакуры. В качестве бассейна мы приспособили пластиковый ящик для вещей; вода в течение многих дней не меняется и от птичьих экскрементов приобретает коричневатый оттенок, поэтому определить наличие каких-либо отклонений в испражнениях птицы заведомо невозможно. Если же всё-таки попытаться, то это будет крайне трудно. Я отказался от подобной мысли и выключил карманный фонарик.
На деревьях стрекотали цикады. Несколько цикад носились в темном воздухе, как бешеные. Они летали, будто брошенные кем-то камешки, прорезая тьму по немыслимым, беспорядочным траекториям. Они со стуком натыкались на какие-то предметы и падали на землю, вереща с такой силой, будто хотели подпалить ночную тьму. И в результате, как и говорил тот человек, становились полудохлыми.
Когда я лёг в постель и закрыл глаза, мне снова привиделись сине-фиолетовые глаза незнакомца. Его указательный и большой пальцы, ловко державшие цикаду, как шоколадку, двигались в темноте, светясь белым цветом.
На наш дом накатывал какой-то жуткий грохот. Стёкла в окнах мелко задрожали. Наверняка снова байкеры, которые этим летом облюбовали наш маленький парк. Они появлялись неизвестно откуда глухой ночью. Мотоциклов десять-пятнадцать, не меньше. Прежде они делали круг по спящему кварталу, выбирая всякий раз новую дорогу, и исчезали в направлении автобусной дороги. На этот раз рокот моторов заглох прямо у нашего дома. Несколько мотоциклов с работающими на холостом ходу двигателями встали прямо у изгороди.
Какое-то время я колебался — может, выйти, сделать им замечание или не стоит?.. Но тут раздался жутковатый металлический голос и смех. Я затаил дыхание. Голос был страшно высокий, и вообще, мне показалось, что говорят не на японском, а на каком-то иностранном языке. Мне сразу представилось, что у всех байкеров на зубах надеты металлические скобы. Вся поверхность зубов под шлемами сплошь покрыта проволочными дугами, так, что даже зубов не видно, и эти проволочки сверкают во тьме при каждом звуке.