Изоляция

       Да, умереть.

- Глава 3: Невада -

       Мы выкурили сначала по одной, потом еще и еще, закоптили комнату хоть топор вешай, а разговор все не шел. Ну как "разговор"? Женьке-то меня особо спрашивать было не о чем, тут все и так понятно: тягач есть тягач, мотивы ясны как Божий день. А на мои попытки развязать ему язык он отвечал нехотя, с бесящей минутной задержкой, и без капли конкретики в словах. То ли по натуре был такой неразговорчивый, то ли после замеса в павильоне никак отойти не мог, но судя по его виду, так кирпичи он бы таскал охотнее, чем языком плескал. Поэтому я, ощупав обволакивающую его невидимую и непробиваемую скорлупу, умолк и сам. Тут было над чем поломать голову и без слов.

       Доверял ли я ему, оказавшись в одной комнате? Нет. Ожидал ли от него западла? Да. Но все это скорее по обычаю, чем из-за того, что он был из проклятого псячьего клана. Просто по-другому я не умел: пару лет в изоляции, знаете ли, никоим образом не воскрешают прежнего чувства веры в людей. Какими бы добрыми качествами, навроде бескорыстного спасения из западни, они не обладали. Мне они и такие нравственные видятся не лучше китайских машин. И вроде бы кондиционер тебе, и хромированные вставки на консоли, и набор опций как в дорогой иномарке, просто глаз радуется, а душою все равно понимаешь - дерьмо ведь. Насквозь дешевое дерьмо, завернутое лишь в блестящую упаковку. И все, что нужно этому дерьму, это то, чтоб ты купился на его кондиционер. Купился и бабло выложил, а что будет потом, эту жестянку не интересует.

       Но Жека был вне обобщенных мной категорий людей. Я не доверял ему, но и обманкой он мне не казался, уж я-то знал в этом толк. Скорее он был похож на человека, который привел в дом помирающего с голода дворнягу, накормил и разрешил лечь на коврике, но при этом совершенно не понимал, зачем он это сделал. От великодушия своего, аль с расчетом каким, чтоб дом охранял?

       Прикрывшись занавеской, он стоял у окна и, спершись плечом на стену, курил. Изредка потягивал из дородной дюралевой кружки кисло-приторную брагу собственного приготовления. Пряча сигарету в кулаке, абы с улицы никто случайно не заметил тлеющего уголька, он что-то высматривал. Может, придти кто должен, и ему не хотелось пропустить торжественный миг встречи?

       В безлунной темноте познеоктябрьской ночи поблескивали только налитые легкой безуминкой его глаза.

       Какое-то время я также стоял с другой стороны окна и таращился на улицу. Но поскольку смысла во всем этом так и не отыскал (ибо если он ожидал штурма бывших его сослуживцев, то почему решил, что они зайдут к дому именно с тыла?), интерес к рассматриванию темных силуэтов быстро иссяк. Я уселся на диван и налил себе в стакан еще немного браги. Градус, коим она немного отличалась от остальных забродивших помоев, был просто ничтожен, но посредством голодного желудка, она таки разбавляла кровь. В голове как-то приятно потяжелело и в ноги стало тепло. Пока опорожним полторашку, глядишь я и вовсе расплывусь тут что сыр в микроволновке. И домой уже, глядишь, не тянет.

       Рядом на диване лежит мой трофей. С полной обоймой, чем не мог не радовать. Мне не нравилось это новаторское издевательство над почтеннейшим оружием века, вылившееся в экспериментальную булл-паповскую дефрагментацию, но в целом наличие нового оружия тешило. Оптика особенно. Упираю его в прикладом в плечо, целюсь в окно. Блин, непривычно держать. Все равно, что сесть в машину, у которой руль и педали выведены к заднему ряду сидений. Рулевать как бы можно, но без определенной приноровки явно не обойтись. Затем беру в руки свой "укорот", словно на веса кладу. Верный боевой товарищ, не раз жизнь спасал. Но, елки, старый же чертила, семьдесят девятый год это тебе не вчера из ящика с соломой достали. А "вепрь" даже на ощупь свеж, пахнет еще заводским маслом.

       Не дурак я, сердцем понимаю, что лучше старое советское, чем новое украинское, а прагматичный мозг все равно вторит: "новье, новье". В принципе, с оружием особых проблем нет, а вот с патронами... С ними дело похуже обстоит. Они как мед, знаете? Если они есть, то - тррр! - и их сразу нет. Беречь надо.

       Отсоединив рожок от АКСУ, выщелкиваю на ладонь шесть патронов. Небогато наследие, думал, хотя б десяток останется. Прячу остаток тщательно в карман как босота мелочь.

       Отвлеченный на мое бряцанье, Жека поворачивается от окна.

       - Определился? - спрашивает.

       Это был первый заданный им вопрос.

       - Угу. Покатаю эту хрень, - я похлопал "вепря" по раме, - вдруг понравится?

       - Левону нравилось. Отстреливать вас. Закономерно, что ты его выбрал.

       - Хм, - я проглотил остатки темной, спиртонамекающей жидкости. - Не человек владеет оружием. Наоборот. Это оружие шепчет ему о том, какой он сильный и страшный пока держит его в руках. Самой железяке по боку в кого стрелять. Сегодня в тебя, завтра в меня. Она не перебирает. И не чувствует при этом ни хрена.

       - Интересная теория. - Он выпустил ноздрями дым и бросил окурок себе под ноги, растоптал. - Сам придумал?

       - Неа, книжку умную прочел.

       - Начитанный философствующий тягач. - Жека отвернулся к окну, вздохнул. - Надо же, как повезло.

       - А то. Я еще и не такое рассказать могу. Но, может, лучше ты что-нибудь расскажешь? Например, из-за чего карусель на "Урожае" завертелась? Нет, за что нас хлеб-солюшкой встретили ясно. А вот у тебя что за тёры со своими корешками набугрились?

       - Все не можешь понять, отчего я тебе хребет не продырявил? Да, головоломка. Планеты так выстроились, устраивает ответ?

       - М-м, "дог"-астролог, - зная, как вояки ненавидят когда их называют "догами" все же сказал я.- Глядишь, и мне с тобой скучно не будет. А что еще тебе звезды подсказали? Допрет начальство, что ты своих торцанул, а?

       Женька отреагировал не сразу. Я уж начал было думать, что он снова будет отвечать как знатоки в том интеллектуальном шоу, не ранее минуты, когда он отделился от стены, взял со стола бутылку и подошел ко мне. От него разило сигаретным дымом и брагой, но выразительней всего был его мерцающий во тьме колкий, холодный взгляд. В этот миг он был так похож на истинного "вована".

       - Послушай, тягачок, - поставив ногу на диван, он возвысился надо мной гранитным утесом. - Во всей этой херне как-то растерялось главное, и я хотел бы чтоб ты кое-что для себя уяснил. Да, я оставил тебя в живых, и сделал это намеренно. Но это ни хрена не делает нас закадычными дружбанами. Даже просто случайными попутчиками. Есть ты, и есть я, и существуем мы, философ, в разных плоскостях. Абсолютно разных. Не важно, что ты на моей квартире. У тебя нет права задавать тут какие-либо вопросы. А если тебе уж так интересно, то мне по херу что там допрет мое начальство, оно уже не мое. Если я пошел против своих, значит, у меня были на то причины. И ты сильно ошибаешься, если считаешь, что я сейчас начну изливать перед тобой душу или объяснять что-нибудь. Лучше в церкви свечу поставь, что сам с маслиной в спине не валяешься, и не лезь, куда без вазелина не лезут. - Он отпил с горла, громко треснув пластиковой бутылкой. - Ты - мой должник, понял? Долг я непременно с тебя стребую. И если ты не гнида - а не стрельнул я в тебя только потому, что мне показалось, будто это не так, - то мое поручение ты выполнишь. Будем считать тогда, квиты. Расходимся и больше никогда не встречаемся. Вот и вся головоломка.

       Его смердящая брагой речь, несмотря на брутальный, подчеркивающий главенствующее положение "дога" в этой квартире, тон, много что для меня прояснила. Например, мне стало, наконец, понятно, почему он оставил меня в живых. Нет, не пожалел, и уж конечно, не провидение разлепило ему веки, мол, по что же в невинный люд стреляешь, ирод? Возможно, не оглянись я и не встреться с ним взглядами там, в павильоне, и меня бы здесь тоже не было. Но не в этом суть. Он рванул против своих, и не собирался отмазываться. Теперь придется какое-то время не высовываться. А меня он потому и в живых оставил, чтоб я из сердцервущего чувства благодарности и долга выполнил его поручение.