Страница 3 из 92
У Корнея сжалось сердце, ему стало совестно, что еще недавно он колебался и раздумывал над тем, стоит ли ему вот так негаданно являться сюда.
Он негромко кашлянул в кулак и сказал:
— Здравствуй, Анисья!
Сестра выронила ухват и кинулась к порогу.
— Господи!.. Корней? Ксюшенька? Это вы, что ли?.. Батюшки, мне прямо в голову ударило! Да каким это ветром тебя?.. А я уж думала, так и помру и никого из родных не увижу.
Голос ее задрожал, глаза наполнились слезами. Она обняла брата и племянницу, обдав их запахом дыма и бражным запахом пойла, которое готовила в шайке. Шумно высморкавшись в передник, она засуетилась с девичьим проворством, забегала по избе, наводя порядок, и все говорила, говорила без умолку, словно молчала до этого целый год. Достав из шкафчика стекло для лампы, она протерла его клочком бумаги, надела, прибавила фитиль, и в избе сразу посветлело.
— Последнее осталось,— пояснила она.— В сельпе были стекла, да кончились, вот Егор его и прячет. Явится к ночи, сделает себе свет и сидит с газетой или книжкой, жгет керосин, одно разоренье с ним! Да хоть бы польза какая от его чтения, а то как были нищие, так нищие и есть!
На столе появилась белая, ручной вышивки скатерть, сбереженная еще с девичества; Анисья стелила ее по особо торжественным дням: в большие праздники или когда приезжал кто-нибудь из близких.
— Раздевайтесь да кажитесь! — не переставая хлопотать, просила она.
Любовно оглядев их с ног до головы, она не преминула сказать брату, что он «нисколечко не изменился», а племяннице наговорила кучу похвал: и хороша-то она, и расцвела, как цвет маков, и что, доведись встретить на улице, не узнала бы, наверное, прошла мимо.
— Забыла ты нас, сродственница, забыла! — легко упрекнула она Ксению.— В деревне бываешь, а к нам совсем глаз не кажешь! А сама я к тебе в район уже какой год не могу выбраться. Егору сколь раз говорила — зайди проведай, но ему если что втемяшится, сроду не повернешь!
— Где он сейчас-то? — чувствуя неловкость за дочь, которая не удосужилась за два года навестить родную тетку, спросил Корней.
— Где-нибудь на собрании пропадает, где ж ему быть еще! Дома ест не досыта, зато там наговорится вдоволь, ему хватает!
— Все такой же — упрется, и ни с места?
— Куда там! — живо подхватила сестра.— Не подходи! Еще хуже стал — так и рубит сплеча. И никому от этого никакой пользы, только себе по ногам и попадает! Вся душа нараспашку, и весь в синяках!
— Как и раньше — всех хочет переделать, на свою сторону обратить?
— Не знаю, чего уж ему и хочется, но от своего сроду не отступится! Иного бьют — он в стельку превращается, а моего чем больше колотят да измываются над ним, он все злее да упрямее становится! На него, поди, ничто не действует. Прокалился весь, как железо стал!
Корней сочувственно вздохнул и покачал головой.
— Не сладко тебе с ним: намаялась за все годы-то, места, наверное, живого нет?
Анисья вдруг выпрямилась, и Корней удивился ее спокойному, улыбчивому и чуть насмешливому взгляду, так не вязавшемуся ни с тем, о чем она только что говорила, ни с усталой покорностью, с какой она, казалось, мирилась и с невзгодами, и с нелегким характером мужа.
— А я, братушка, не каюсь и не жалуюсь! Молодая была — ревела сдуру, все веселой жизни хотелось. В нарядах бы походить да людской завистью попитаться. А сейчас...— улыбаясь, она махнула рукой, потом, опустив голову, развела в стороны концы старенького фартука, как бы заранее прося брата извинить и не осуждать ее ни за этот фартук, ни за стираное-перестираное платье с аккуратными заплаточками на локтях.— А сейчас,— повторила она,— я иной раз счастливее тех, кто ест в три рта и на других не смотрит. Мой и не пьет, и ни от какой работы не бежит. Одеваемся мы, правда, не красно, зато совесть у нас чистая!..
Поборов первое смущение, вызванное укором Анисьи, Ксения слушала тетку со все возрастающим удивлением и радостью — и как это она могла забыть о такой милой и рассудительной женщине!
— А не обижает он вас, тетя?
— Егорушка-то? Да господь с тобой! Это он с виду чисто зверь, а так ведь он душевный, добрый. На меня, спроси хоть кого, за всю жизнь руки не поднял, слова матерного не сказал.
Она налила в самовар воды, зачерпывая ковшом из кадки, разожгла и бросила в трубу пучок смолистых лучинок, насыпала несколько пригоршней угля из железной тушилки. Доставая из-под печи колено трубы, она задела поросенка, лежавшего там, он выкатился, похрюкивая, и ткнулся ей влажным пятачком в руки.
— Сюнька, марш на место! — с деланной строгостью крикнула Анисья и, почесав у поросенка за лопушистым ухом, засмеялась.— Беда прямо с ним! Наладишь самовар,
а он откуда ни возьмись вырвется, пырнет своей сопаткой в кран и выпустит всю воду! Один раз думала — ну, распаяется самовар, да нет, обошлось. Ну ладно, иди, иди, неженка чертова! — ласково добавила она и пихнула ногой поросенка под печку.
— Живете-то вы хоть как? — поколебавшись немного, полюбопытствовал Корней. Он хотя и слушал сестру с явным удовольствием, но не очень верил в её дружную и радостную жизнь с Егором.
— Живем — не скачем, упадем — не плачем,— смеясь, отозвалась Анисья.— Нонешний год все посвободнее вздохнули — и налог скостили, и на заем не через силу тянут... Животину вот на базаре купила.
— Почем поросята-то?
— Двести целковых отдала! — будто хвастаясь перед братом, сказала Анисья, но тут же добавила с возмущением: — Шкуру дерут, черти! А без поросенка нам никак нельзя...
Пройдясь по избе и взглянув на полати, Корней спросил:
— Где ж так поздно ребятишки твои?
— Да в кино убежали! Хлебом не корми, а поглазеть дай. Сейчас еще ничего, а вот зимой в нашем клубе хоть волков морозь или протрезвиловку устраивай — сунь на часок самого горького пьяницу, и тот живо в себя придет!
— Дрова, что ли, жалеют? Раньше, при Гневышеве, топили...
— Это когда было-то? Уж позабыли все! А как Лузгин стал над нами — туда только девки, парни да пацаны ходят, а постарше кто и не думай! Порядка никакого, пол семечками заплюют, ругань до потолка, а то и сцепятся кто друг с другом, морду расквасят. Срамота!
— А Егор там не показывается?
— Вот-вот! — как бы радуясь подсказке, сказала Анисья.— Его одного и побаиваются. Когда он сидит в кино, никто не безобразничает. А я там не бываю — больно велико счастье зубами стучать!
Ксения с улыбкой слушала звонкий голос тетки — словно бежал, перепрыгивая через камешки, журчащий ручеек — и неторопливо расхаживала по избе, разглядывая книжки на самодельной этажерке, редкие фотографии под стеклом, отделанные по краям цветной бумагой, дивилась пристрастию родственников к ярким красочным плакатам, которыми был обклеен весь передний угол, где когда-то висела икона. На одних плакатах полыхали алые знамена,
на других красовались румяные доярки в белых халатах.
«Вот чудак»,— подумала Ксения о Дымшакове. Это, конечно, его затея превратить свою избу в своеобразный агитпункт.
Анисья уже успела переодеться в черную юбку и светлую, в блеклых цветочках кофту, причесала густые темные волосы, и Корней поразился перемене, какая произошла с ней. Вначале, когда он увидел ее в потемках, ему показалось, что сестра сильно сдала, постарела, а теперь перед ним хлопотала хотя и пожилая, но по-своему привлекательная, миловидная женщина с полным и еще красивым смуглым лицом, на котором горячо и влажно поблескивали светло-серые глаза, вспыхивали огоньками серьги, придавая ему выражение моложавое, озорновато-веселое.
Подмигнув себе в зеркале, она легко подхватила с полу самовар, поставила его на стол, обмахнула фартуком, и не успел Корней оглянуться, как появились чашки, чайник с отбитым носиком, желтая пластмассовая сахарница, полная рафинада.
— Ладно тебе суетиться,— сказал Корней.— Не бог весть какие гости! Для ребят побереги сахар-то...
— Вроде хозяйка тут я, а не ты! — Анисья вскинула пушистые ресницы, изогнула брови.— И ребятам достанется, не голодные сидят! Им хоть что дай — сожрут! Как в прорву, право слово!.. Но ничего, скоро у них вдоволь молочка будет, отопьются!...