Страница 4 из 92
— Откуда?
— А я тебе и не сказала? — Анисья всплеснула руками.— Батюшки, вот заполошная! Корова наша скоро отелится, жду, как светлого праздника!..
— Да когда же вы ее завели?
— А нынче в рассрочку дали!— раскрасневшись и словно еще помолодев, радостно поблескивая глазами, говорила сестра.— С кормами, правда, будет тяжело, не знаю, как зиму ее прокормим, да уж как-нибудь — от себя что оторву, на базаре продам, а за кормилицу нашу будем держаться!..
В сенях послышались шаги, дверь рывком отворилась, и через порог грузно шагнул широкоплечий, коренастый мужчина в потертой кожаной тужурке и такой же кожаной облезлой кепке с навесистым козырьком.
Знакомый, исподлобья, взгляд темно-синих диковатых глаз с большими белками заставил Корнея испытать привычное чувство некоторой робости и скованности перед зятем, но он не подал и вида, что смущен его появлением,
не привстал навстречу в родственном радушии, а лишь приветствовал Егора кивком головы.
Втянув крупными ноздрями воздух, как бы принюхиваясь к чему-то, Дымшаков бросил наотмашь кепку, выпустив на бугристый лоб рыжие, рано поседевшие кудри, и сказал с будничным спокойствием, точно они не виделись с Корнеем не несколько лет, а каких-нибудь два-три дня:
— Здорово живете! С приездом тебя, шурьяк...
— Спасибо,— настороженно, с неторопливой степенностью человека, знающего себе цену и способного не дать себя зря в обиду, поблагодарил Корней.
Присев на табуретку, Егор опустил мосластую загорелую руку на белую скатерть, пошевелил узловатыми пальцами и покосился на разом притихшую Анисью.
— Ты что ж плохо гостей привечаешь, жена? — угрюмо полюбопытствовал он.— Без вина вроде русские люди не встречаются, а?
Не ответив, Анисья смотрела на мужа в упор, не мигая, и Ксения первая поняла, что у тетки просто нет денег на водку, но она не решается сказать об этом Егору открыто, боясь сконфузить его перед братом и племянницей. Егор наконец понял, в чем дело, запустил руку в карман пиджака и начал там молча копаться.
— У меня есть разменянные деньги,— не выдержав гнетущей тишины, краснея, проговорила Ксения и раскрыла свою сумочку.— Вот возьмите, пожалуйста...
Егор метнул на нее полный снисходительной насмешки взгляд и вежливо, но настойчиво отвел ее руку.
Он не спеша доставал из кармана по трешнице, по рублю, высыпал на собранную кучу бумажек серебряную мелочь и придавил все это ковшом ладони.
— Во — как раз на поллитровку!
Следя за каждым движением его руки, Корней досадовал на дочь, зачем она неумело вмешалась не в свое дело; и, чтобы как-то загладить ее выходку, решил именно ее попросить сходить в чайную.
— Уважила бы нас, Ксюш...
Дочь пунцово вспыхнула, и он недоуменно посмотрел на нее.
— Ты чего?
— Я...— Она была смущена и растеряна.— Ты, наверное, забыл, где я работаю, отец?..
— Не надо, Ксенечка, не надо! — торопливо заговорила Анисья и, схватив платок, набросила его на голову.— Я сама живенько слетаю! Мигом!
Пока она собиралась, Ксения в нерешительности стояла посредине избы и машинально щелкала замком своей блестящей черной сумочки.
— А ты примечал, шурин, али нет — как только иная баба пойдет по партийной линии, так она становится вроде ни мужиком, ни бабой, а? — усмехаясь, проговорил Егор.— Не пьет, не курит, ребят не рожает, а сохнет на корню и на других печаль наводит...
— Постойте, тетя! Я пойду с вами! — Ксения рванула с гвоздя свою тужурку, совала руки мимо рукавов.— Я постою на улице и подожду вас...
Дверь хлопнула, и Егор с Корнеем остались одни.
— Чудной народ встречается,— словно отвечая на какую-то тревожившую его мысль, тихо проговорил Егор.— Живут для людей, а на людей походить боятся...
Он провел рукой по небритой, заросшей рыжеватой щетиной скуле, поднял на Корнея пытливо-сверлящий взгляд своих вызывающе открытых глаз и спросил с грубоватой откровенностью:
— Ну, чего прибыл? Насовсем, может, а? Или только, ручки в брючки, посмотреть, как мы тут затылки скребем и на одном месте топчемся? На всю страну подуло вроде сквозняком, и только у нас в колхозе стараются покрепче все двери и окна закрыть... Или тебе, шурин, от этого нового ветра тоже не жарко и не холодно? Выкладывай свои козыри, не таись!..
Корней отмолчался. Он хотел избежать тягостного разговора с зятем, просто повидаться с сестрой, узнать про ее житье-бытье и, не затевая спора, мирно распрощаться. Но теперь стало ясно, что Егор не отстанет от него, пока не узнает, что ему нужно, даже если для этого пришлось бы вытрясти из родственника всю душу...
Закуска была скудная, и Егор с Корнеем быстро захмелели. Анисья принесла из чайной селедку, разрезала ее на мелкие кусочки, обложила белыми кружками лука и полила постным маслом, поставила на стол тарелку квашеной капусты. Сама она после первой рюмки разрумянилась и, смеясь, говорила, что голова у нее пошла кругом. По этой причине она дальше
пить отказалась, прибегнув к обычной хитрости хозяек, когда хотят сберечь угощение для дорогого гостя.
Ксения даже не пригубила рюмку, сколько ее ни упрашивали отец и тетка, выпила чашку чаю и, сказавшись усталой, прилегла на кровать.
— Ладно, пускай покуражится! — недовольно сказал Егор.— Не плясать же нам перед ней? Нам больше достанется — наливай по второй, жена!
Корней посмотрел вслед дочери, но ничего не сказал. Он устал не меньше ее, но терпеливо, как подобает гостю, сидел за столом, ел, пил и поддерживал неспешный разговор. Не обращая особого внимания на задиристые, въедливые вопросы зятя, старался отвечать ему как можно спокойнее, вразумительнее: живем, как все, наперед не лезем, а загадывать далеко какой толк — чему быть, того не миновать, утро вечера мудренее... Да и не те годы, чтобы бросаться сломя голову, рисковать даже тем малым, что имеешь! А от людей тоже отставать не намерены, куда все, туда и мы...
— А ты все такой же! — вызывающе посмеивался Егор.— С какой стороны тебя ни возьми — гладкий весь, обструганный!
— Может, и так,— соглашался Корней, хотя в душе был обижен.— А вот скажи, тебе-то какая выгода, что ты ходишь весь как в сучьях? Легче, что ль, жить, когда другие о тебя царапаются и на самом клочья висят?
Дымшаков захохотал, запрокидывая голову, широко открывая рот, полный крупных, желтых от табака зубов, так оглушительно и раскатисто, что Анисья прикрыла ладонями уши.
— Будет ржать-то! Будет! Вот труба!
— Ловко ты меня поддел! — вытирая слезы, гудел Егор и все норовил поймать текучий, ускользающий взгляд Корнея. Он заметно повеселел, диковатая хмурь сошла с его лица, синие глаза осветились изнутри дерзким и сильным пламенем.
— С содранной кожей, конечно, больней ходить, чем с дубовой шкурой.— Дымшаков хмыкнул.— А то ли дело стоять в стороне — и без меня, мол, народу много, как ни то обойдутся! И себе урону не нанес, и людям пользы не принес! Кругом чисто! А если совесть сладко спит, так зачем ее зря тревожить?
— Да ладно тебе, Егор,— беспокойно и примирительно заговорила Анисья, умоляюще глядя на мужа и пытаясь завладеть его плавающими над столом руками.— Разве
брат тебе что поперек сказал? Что ты распалился-то? Уймись! Он ведь хочет, как нам получше... чтоб мы зря не мытарились!
— Знаю я его, твоего разлюбезного братца! — не унимался Дымшаков и лез своей рыжей гривой в самое лицо Корнею.— Еще когда парнями холостовали с ним, так он, как драка — руки засунет в карманы и ждет!.. У меня из носу кровяное сусло хлещет, а он хоть бы что!..
— И не совестно тебе? — Корней с тяжелой укоризной поглядел на зятя.— И как только язык поворачивается? Сколько разов я тебя из свалки выручал вот этими кулачищами? Мало ты всяких буч зря поднимал и меня в это дело втаскивал? Эх, Егор...
— Являлся завсегда к шапошному разбору,— твердил свое Дымшаков и нехорошо кривил в пьяной усмешке губы.— Такой уж характер: на чужом горбу хочешь в рай въехать! Вот почему ты сразу смотался отсюда, как только увидел, что все здесь стало не по тебе! Лишь бы самому было хорошо, а остальные хоть пропадай!..