Страница 2 из 92
— Может, и побегут, если разуются да пятки крапивой нахлещут! — Корней хмыкнул.
— Вот попробуй убеди тебя! — Ее подавляла, выводила из себя глумливая недоверчивость отца.— Можно подумать, что ты не слышал и про сентябрьский Пленум! Я за этот месяц побывала во многих колхозах, люди прямо не нарадуются!.. Ожили будто... А ты по-прежнему на все смотришь сквозь свою обиду. Ну, плохо было здесь, тяжело... Никто тебя не осуждает, что ты уехал. Но теперь-то ведь все будет по-другому!
— Вывернули все наизнанку — это верно,— с тихой раздумчивостью проговорил Корней.— Да написать все можно... А посулами меня все годы кормят, я ими давнспо горло сытый!..
— Но кто и когда тебе говорил всю правду, как вот сейчас? Кто? — все более горячась, выпытывала Ксения, уже стоя перед отцом, запальчиво размахивая руками.
— А мне и говорить не надо было, я и сам знал, что в нашем колхозе делается... Закрывай глаза да беги!..
— Поэтому мы и открыли глаза, чтобы все исправить!
— Ну и исправляй, кто тебе мешает,— на то ты и в райкоме состоишь...
— А тебе, значит, на все наплевать? Как катилось все под гору, так пусть и катится?
— Чего ты ко мне-то пристала? — Корней бросил в лужу окурок, и он шипуче погас.— Кому до меня какое дело? Не все ли равно, что скажу я? Кто меня раньше спрашивал?.. Одному Аникею Лузгину вера была — и в районе и в области, а он что хотел, то и делал тут! И сейчас еще на шее сидит, а ты меня назад в его упряжку тянешь. Хоть ты и в райкоме работаешь, и, может, начальник не маленький, а по мне — мелко ты еще плаваешь, вся задница, извини, у тебя наружу!
— Ну, знаешь! — только и нашла что сказать Ксения, теряясь перед этой неуважительной, грубой выходкой отца.
Ей было и неловко и совестно, просилась на язык ответная дерзость, но она сдержала себя и, подавив подступивший к сердцу гнев, круто повернулась и пошла прочь от крыльца в темноту.
— Не вздумай в дом лезть! — крикнул вдогонку Корней.— Измажешься впотьмах!
Она не собиралась осматривать дом, но, услышав последние слова отца, отыскала непрочно прибитую доску,
оторвала ее и, больно ударив колено, исцарапав до крови руку, забралась через окно в кухню. В доме было теплее, пахло мышами, пылью, плесенной затхлостью.
Ксения нажала кнопку фонарика, и свет вырвал из темноты разваленный свод русской печки. На шестке лежали черный от сажи обломок чугунной вьюшки, изогнутая алюминиевая ложка,.в пятне света дрожала паутина с высохшими мухами.
В горнице было пусто и голо, со стен свисали лохмотья пыльных обоев, но, несмотря на всю запущенность, широкие плахи потолка даже при тусклом свете фонарика отливали кремневой желтизной сухого, годы прожившего в тепле дерева; стены, срубленные из вековых, в обхват, сосен, были добротно проконопачены; плотно сбитый пол хранил следы давней покраски.
Ксения вспомнила, как сюда по вечерам сходилась вся семья, все рассаживались за большим столом под оранжевым, с шелковыми кистями абажуром: пили чай, играли в домино, карты, слушали радио, читали вслух интересную книгу или статью из газеты, спорили, веселились — шумно, открыто, на виду у всех.
В ту предвоенную пору семья жила хоть и не в полном достатке, но, однако, ни в чем не терпела нужды. Братья завели себе велосипеды, стали одеваться в красивые, по-городскому сшитые костюмы, неумело затягивали у горла шелковые галстуки, терли до кирпичной красноты рука и, отправляясь на гулянье, наполняли дом непривычным ароматом одеколона.
За синими затейливыми наличниками ворковали голуби, на подоконниках горела герань, в промытые до голубизны стекла заглядывались смуглые рябинки, в палисаде качались алые махровые мальвы.
Обрастал новыми пристройками двор, за огородом поднимался молодой сад, одеваясь по весне в белую кипень цветения, среди приземистых яблонь желтели домики ульев, там не утихал басовитый гул пчел.
Никодим первый в деревне натянул между крышей дома и старой березой тонкую антенну, и сквозь распахнутые настежь окна зазвучала на всю улицу веселая музыка. Короткими летними ночами у лавочки около палисада чуть не до рассвета толпились парни и девушки, играл баян, слышался девичий смех и визг, прожигали темноту огоньки папирос.
— Чего ты там, полуночница, бродишь? — словно над самым ухом раздался хриплый, как бы чуть оттаявший голос отца.— Не клад ли, случаем, отыскала? Гляди на чердак не сунься, а то свернешь шею-то!
Не отзываясь, она толкнула дверь в сени и осветила крутую, без перил лестницу. Здесь гуляли сквозняки, дышалось легко — воздух был полон уже по-зимнему резковатой, пресной свежести, тянулась над головой старая веревка, и едва Ксения дотронулась до нее, как она расползлась и упала к ногам. Вспыхнули на свету диковатые, фосфорически зеленые глаза кошки, она метнулась в окно.
Выключив фонарик, Ксения стояла у окна, глядела на засыпающую деревню, понемногу успокаивалась. Она слышала, как нарочито громко покашливал на крыльце отец, как он чиркал спичками, не то закуривая, не то ища что-то на земле. Ей уже опять было жаль его, и она укорила себя за ненужную обидчивость и черствость. У старика, может, все кровоточит внутри от того, что он тут увидел, а она взялась его агитировать!
Заметив полузасыпанную мусором груду ученических тетрадей, когда-то выброшенных ею, Ксения с любопытством перелистала первую тетрадь, исписанную формулами, подняла другую, потом приставила к стропилам фонарик, опустилась на колени и, все более волнуясь, стала быстро просматривать страницы. Было что-то удивительно трогательное в этом нежданном возврате к тем неповторимым временам, когда вокруг нее каждый день шумел родной курс!
На одной из страниц Ксения увидела жирно выведенную цифру 3. Недоумевая, когда это она получала в сельхозтехникуме такие низкие отметки, Ксения перевернула еще одну страницу и на вложенной внутрь розовой выцветшей промокашке прочитала три расплывшихся слова: «Костя... Константин... Костя».
Ей стало вдруг жарко, душно, она вскочила, судорожно сжимая в кулаке промокашку. Фонарик внезапно погас, и Ксения долго и бесполезно щелкала кнопкой.
Отец по-прежнему сидел на крылечке, над деревней словно начинало светать — в воздухе порхали первые лохматые снежинки и, казалось, меркли, долетев до черной земли.
Бросив взгляд на мрачно сутулившийся в темноте дом, Корней будто нехотя поднялся, тяжело вздохнул.
— Пока ты там ходила, я вот что надумал — продать избу надо, если за нее что-нибудь дадут. А то потом и на дрова никто не возьмет!..—Он помедлил, видимо дожи-
даясь, что скажет дочь, равнодушно покосился на белевшую в ее руке бумажку.— Что это ты там подобрала?
— Да просто так...
Ксения расправила промокашку, медленно, с каким-то недобрым наслаждением разорвала ее пополам, затем свернула вчетверо и снова разорвала, уже на мелкие клочья.
Ветер подхватил и унес их, кружа вместе с белыми хлопьями снега, но два или три обрывка задержались в бурьяне и зябко дрожали у самой земли, не в силах оторваться и улететь...
В темных сенях Корней не сразу отыскал дверь, долго шарил руками по стене, пока не ухватился за железную скобу и не потянул ее на себя.
Однако в избе было ненамного светлее — над квадратным, покрытым клеенкой столом висела семилинейная лампешка без стекла, с прикрученным фитилем, он пускал тонкие струйки копоти, отбрасывая на потолок текучие тени; неверный, сумеречный свет раздвигал лишь близкую темень, а уже в трех-четырех шагах от стола с трудом можно было различить широкую деревянную кровать, задернутую ситцевым пологом, низко нависшие полати; посудный шкафчик в простенке тускло отсвечивал стеклянными дверцами; из старинного литого рукомойника возле большой, занимавшей пол-избы русской печи звонкими горошинами падали в таз крупные капли.
— Дверь-то за собой закрывайте — не лето на дворе! — сердито закричала возившаяся у шестка женщина, и Корней по голосу узнал сестру.
Продолжая двигать тяжелым чугуном и греметь ухватом, она еще что-то недовольно выговаривала про себя, не обращая на него никакого внимания.