Страница 22 из 92
Вершинин выпрямился и направился к двери, там он обернулся, словно желая высказать еще какие-то свои опасения, но раздумал и вышел.
«Вот доверься такому — он лоб расшибет от усердия и докопается до таких глубин, что сам рад не будешь!» — думал Коробин, снова стремительно расхаживая по кабинету.
Он чувствовал, что больше уже не в силах сидеть и ждать. Нужно было как-то действовать, что-то предпринимать... «Пойду к старику Бахолдину! — решил вдруг он.— Не может быть, чтобы Пробатов не навестил больного. И если он не заглянет в райком, то там уж он будет непременно!»
Дом, в котором жил Алексей Макарович Бахолдци, стоял в тупичке узкого, заросшего травой проулка. Это был старый, еще добротный особняк, обшитый тесом, крытый железом, просторный, с большими светлыми окнами, украшенными узорной резьбой, с парадным крылечком и даже сохранившейся с давних времен белой стеклянной ручкой, от которой тянулась к звонку тонкая проволока. Дом этот достался городку в наследство от какого-то богатого купца, за долгие годы в нем перебывало немало разных жильцов, но последние десять лет здесь жили только первые секретари райкома.
Алексей Макарович поселился в нем совсем недавно, все не хотел расставаться с ветхим флигельком во Дворе детского дома, и потребовалось чуть ли не вмешательство обкома, чтобы Бахолдин наконец перебрался в пустовавшее помещение. Такую привязанность к прошлому Коробин считал чудачеством, не раз откровенно высказывал это Бахолдину, но тот, вздыхая, обычно отвечал: «Я же, батенька мой, этот флигелек сам строил, своими руками, понимаете? Сколько тут детских душ отогрелось, сколько людей отсюда в большую жизнь ушло!»
Коробин относил эти чувства к ненужной для партийного работника сентиментальности. Ему казалось, что, выказывая пренебрежение к жизненным удобствам, Бахол-дин просто притворяется, стремясь создать мнение о себе,
как о человеке, чуждом всякой корысти, а Сергей Яковлевич не одобрял таких дешевых приемов для поддержания популярности.
Алексея Макаровича знали в районе и стар и млад, о нем не раз писали в областной газете, в журнале «Огонек» ему как-то был посвящен целый очерк, богато иллюстрированный снимками, и нужно отдать Бахолдину должное, он вполне заслужил и эту известность, и это признание.
Он приехал сюда после окончания учительской семинарии, но детей учить ему не пришлось — началась гражданская война, в горах загрохотали выстрелы, все смешалось, и деревне было не до него. Да к тому же его сразу постигло несчастье — умерла в родовых муках его молодая жена, с которой он вместо собирался обучать ребятишек грамоте. Похоронив жену, Бахолдин все силы отдал тому, чтобы спасти жизнь новорожденному, но скоро рядом с могилой жены ужо копал могилу и для своего первенца.
Горе потрясло его, он стал дичиться людей, днями не выходил из тесной комнатушки при школе или бесцельно бродил по окрестностям, не отвечая на приветствия встречных, будто никого и не замечал.
Однажды, забредя зачем-то на станцию, он увидел трех оборванных ребятишек и долго смотрел, как они копошатся около мусорной ямы, выискивают что-то съедобное и вяло жуют.
В деревне не знали, чхал думать, когда он привел этих оборванцев к себе в дом,— сам ведь жил впроголодь, а тут еще три лишних рта! Недели через две, когда он снова притащил со станции целый десяток бездомных ребят, многие решили, что учитель рехнулся. Но Бахолдин не успокоился на этом, стал собирать по окрестным селам и деревням осиротевших, беспризорных детей, и скоро его окружила большая голодная и босая орава, наводившая на окрестных мужиков немалый страх. Теперь живи да оглядывайся, как бы к тебе в огород или сад не забрались, не ограбили, не подпалили избу, а то, чего доброго, и ножом пырнут! Известно — хулиганье, бандиты, им терять нечего!
Но прошел месяц, другой, а о безобразиях не было и слуху. Наоборот, вскоре заговорили совсем о другом. Чтобы как-то оправдать свое пропитание, ребята подряжались на любую крестьянскую работу. Алексей Макарович завел нехитрый столярный инструментишко и открыл в школьном сарае мастерскую, стал приучать ребят к ремеслу. Не прошло и полугода, как на воскресных базарах начали по-
являться крепко сколоченные табуретки, и грабли, и скалки, и иные предметы, необходимые в домашнем обиходе.
Так возник этот необычный приют, созданный на свой страх и риск человеком, заболевшим горем беспризорных детей. Когда на селе прочно утвердилась Советская власть, приют превратили в детский дом, отвели землю под сад и огород, построили настоящую мастерскую, при доме появились и своя конюшня, и молочная ферма. И Алексей Макарович на долгие годы остался бессменным главой большой детдомовской семьи.
Ушел он из детского дома после войны, когда его выбрали председателем райисполкома, но и здесь он вел себя так, как будто перед ним были не взрослые люди, а по-прежнему малые дети, которых надлежало убеждать и уговаривать.
В приемной Бахолдина постоянно толпился народ, кабинет напоминал проходной двор, и приходилось диву даваться, как Алексей Макарович не запутывался в этой сутолоке, не терялся в текучке и мелочах. Если он с утра собирался выехать в какой-нибудь колхоз, можно было с уверенностью сказать, что выберется он туда только к обеду, не раньше. Случалось, даже на пути от кабинета к машине его останавливали люди, и он снова возвращался к себе в кабинет, кого-то упрашивал, что-то доказывал.. И главное — умудрялся при этом сохранять радушие и спокойствие.
Заняв пост первого секретаря, Бахолдин перенес атмосферу домашней сутолоки и в райком. Коробину подчас становилось просто невмочь, когда он слышал, как Алексей Макарович, разговаривая с каким-нибудь председателем колхоза, называл его «голубчиком» и «батенькой», в то время как этот «голубчик» заваливал заготовки или срывал важнейшую кампанию и ему уже давно пора было влепить «строгача». А Бахолдин увещевает его, как малого ребенка, да еще добавляет напоследок: «Ну я, дорогой мой, надеюсь, что ты не подведешь! Поднажмешь как следует и вытянешь! Конечно, тебе нелегко, я знаю, но ты у нас мужик боевой, напористый и своего, если захочешь, добьешься. Верно?»
Коробин в этих случаях еле сдерживался, чтобы не наговорить дерзостей. Останавливало одно — скажи правду, и станешь нехорош, прославишься среди председателей чинушей и бюрократом, а старик с его мягкотелостью и либерализмом все равно останется для них отцом родным.
Впрочем, когда дело касалось принципа, затрагивавшего его убеждения, Бахолдин вдруг становился упрямым, несговорчивым, по эту непонятную неуступчивость Коровин относил уже к старческой блажи. Особенно Алексей Макарович выходил из себя, когда в отдельных рекомендациях колхозам находил ненужную категоричность тона, граничившую с командой или приказом. Бахолдин придавал излишнее значение словам, а не все ли равно, в каком гоне дано указание, лишь бы оно было выполнено.
Коробин торопливо прошагал чистым травянистым двориком и, решительно потянув па себя дверь, лицом к лицу столкнулся с Дарьей Семеновной.
— Ну проходи, чего остолбенел? — с бесившей его грубостью проговорила она и отступила, пропуская.
Он терпеть не мог эту самовластную и дерзкую старуху и не скрывал своей откровенной неприязни к ней. Она начала работать с Бахолдшшм еще в те далекие времена, когда он собирал вокруг себя беспризорную ораву, обмывала, обшивала, кормила их всех. Теперь она вела его нехитрое холостяцкое хозяйство, и он не только доверял ей во всем, но даже позволял ворчать и покрикивать на себя.
— Что с Алексеем Макаровичем? — сухо осведомился Коробин, как бы не придав значения ее грубой выходке и ставя себя выше мелочной придирчивости.— Получше?
— Поди, ждешь не дождешься, когда он па ноги встанет?
Она стояла перед ним, насмешливо щуря голубенькие выцветшие глазки, кутая широкие костистые плечи в теплую вязаную шаль, и ее злое ехидство наконец вывело Коровина из себя.
— Перестаньте молоть вздор! — тихо и угрожающе проговорил он.— Совсем из ума выжили!