Страница 23 из 92
Дарья Семеновна пе смутилась, не отступила, лишь поправила лезшие из-под пестрого платка седые пряди и ответила уже без улыбки:
— У тебя ума не занимать стать!.. Да и не обманешь ты меня своей заботой, я ж тебя, милый, насквозь вижу и еще на три метра в землю...
Он смотрел на ее крупную, как спелая земляника, родинку с торчащими белесыми волосинками, прилепившуюся на самой скуле, и еле удерживался от желания прикрикнуть на старуху... Но пересилил себя и улыбнулся.
— Чудесный у вас характер, Дарья Семеновна! Наверное, не случайно Алексей Макарович вас столько лет держит около себя?
— Моя печаль к тебе не присохнет, по все ж, если совесть твоя не сдохла, побереги старика, не дергай его зря...
Хотя глаза ее по-прежнему смотрели на Коровина с явным недоброжелательством, в голосе зазвучало что-то новое, почти умоляющее, и Сергей Яковлевич не поверил столь внезапному переходу — только что хотела как можно злее оскорбить и унизить его, а сейчас, похоже, старается даже задобрить. Неужели старик ей на самом деле так дорог?
Не отвечая, он шаркнул ногами по половичку и вышел из кухни. По обе стороны узкого коридорчика пустовали четыре комнаты. Двери в них почему-то всегда были открыты, виднелись отливавшие желтизной чистые полы и голые стены, К этому давно пора было привыкнуть, но Ко-робин каждый раз, проходя мимо, испытывал то неприятное и тоскливое чувство, какое иногда вызывает вид заброшенного, пустующего помещения. Неужели комнаты нельзя заставить хоть каким-нибудь барахлом, чтоб не наводили уныния?
Бахолдин занимал угловую и самую большую комнату в доме, служившую ему одновременно и спальней и кабинетом. Постучав согнутым пальцем в дверь, Коробин по-дождал с минуту, потом осторожно надавил на дверную ручку.
Алексей Макарович спал, и Коробин в некотором замешательстве остановился посредине комнаты, не зная, что ему делать: повернуться и так же тихо выйти или как-то дать знать о своем присутствии. И пока он раздумывал, глаза его невольно обшарили и лежавшего на кровати человека, и тесно заставленную мебелью, забитую разными ненужными вещами комнату.
Рядом с кроватью стоял круглый столик, заваленный лекарствами, книгами, газетами, письмами, за ним высилась плетеная этажерка; па письменном столе валялись початки кукурузы, пучки каких-то трав; одну стену целиком занимала книжная полка, на карнизе ее ленились чучела птиц и пушистых зверьков; коврик над кроватью наискосок перечеркивала двустволка; на другой стене висела запыленная картина в самодельной грубоватой раме, кажется, написанная самим Бахолдиным в молодые годы: девушка сидит у раскрытого окна и смотрит на залитый солнцем зеленый двор.
В соседней маленькой комнате, куда вела полураскрытая дверь, стояло старенькое пианино, старик не расставался с ним чуть ли не с самой гражданской войны. .
Просто невозможно было догадаться по этой обстановке, что здесь живет партийный руководитель района, а но какой-то любитель природы, учитель естествознания или путешественник.
Коробин испытал чувство жалости, когда попристальней вгляделся в лицо Алексея Макаровича, разительно изменившееся за те два дня, что он его не видел,— землисто-серое, с ввалившимися щеками, заросшее рыжеватой щетиной. В глубоких глазницах скопились тени, будто натекла туда темная вода, голова на пышной подушке, не собирая складок, покоилась почти невесомо. Но больше всего поразили Коровина руки — костлявые, обтянутые желтой, точно просвечивающейся кожей, как-то беспомощпо и вяло сжатые в детские кулачки, лежавшие поверх зеленого плюшевого одеяла.
Кто бы поверил, что еще недавно этот человек поражал всех своей живостью, вокруг него с утра до поздней ночи крутился парод, он всем был необходим, полезен, без его мнения ничто не решалось в районе, и вот Жизнь уже идет мимо...
Два года они неплохо работали с ним, старик ему во всем доверял. Но если подходить не только по-дружески, но и по-партийному строго и взыскательно, то надо признать, что в новых условиях, когда нужна большая гибкость, Бахолдин вряд ли сумел бы тянуть район и дальше.
Коробин вдруг почувствовал, что не один в комнате, и вздрогнул, заметив, что Алексей Макарович спокойно и пристально разглядывает его.
— Я только что вошел и боялся вас потревожить,— поспешно сказал Коробин.
Старик указал ему глазами на стул. Коробин, словно пойманный на чем-то запретном, неуклюже засуетился, выронил из рук кепку, придвинул поближе к кровати стул и, недовольный своей трусливой готовностью, наконец сел и насупился. Минуту, другую он молчал, не глядя Бахолди-ну в глаза, потом распрямил плечи, откинул голову и сказал:
— Пробатов с утра в нашем районе.
— Иван Фомич? Где же он?
Старика, видимо, взволновало это известие, он даже попытался приподняться на локтях и сесть, но отказался от своего намерения и снова опрокинулся на подушки. На лбу и на верхней губе его проступила испарина, слабый, болезненный румянец пробился лишь на одну правую щеку, словно на левую крови уже не хватило. Из-под одея-
ла робко высунулась худая гипсово-белая нога с восково-желтой пяткой и аккуратно подрезанными ногтями. В ней уже не было ничего ншвого, и, глядя на эту ногу с чувством бразгливости и отвращения, которого он не мог побороть в себе, Коробин стал неторопливо рассказывать все, что знал о приезде секретаря обкома. Он старался не упустить ни одной подробности и в конце концов даже похвалил инструктора Яранцеву, которая сумела дать отпор нездоровым настроениям отдельных людей, иначе у Пробатова могло сложиться не совсем правильное представление о колхозе.
Бахолдин слушал его, не прерывая, и только при последних словах поморщился.
— Ну, это вы уж, батенька, хватили! Напрасно вы думаете, что Ивана Фомича так легко сбить с толку...
— Но вы же знаете Дымшакова! — недовольно возразил Коробин.— Он так воду замутит, что ничего не разглядишь!.. И я, откровенно говоря, удивляюсь, почему вы с ним еще нянчитесь!.. Одна паршивая овца портит все стадо...
— Там нет стада, Сергей Яковлевич,— с неожиданной твердостью в тихом, немощном голосе прервал его Бахолдин и, помолчав немного, словно потратил на эту фразу весь запас своих сил, добавил шепотом: — Там хорошие люди, и Егор Матвеевич среди них не последний человек... Горяч, это правда, по его надо понять, разобраться, чем он недоволен, а не грозить ему, не пугать ответственностью...
— Как же, испугаешь его! — Коробин усмехнулся, по-прежнему не сводя взгляда с бледной омертвелой ноги, она раздражала, мешала сосредоточиться.— Он всем недоволен — и председателем и райкомом, и на нас он плюет, потому что для него не существует никаких авторитетов.
— На кого же нам обижаться, если мы не стали для него авторитетны? — спросил Бахолдин и утомленно закрыл глаза.— Просто для него, наверное, авторитет и должность не одно и то же...
Поймав один из довольно откровенных взглядов Коровина, Бахолдин втянул ногу под одеяло. Разговаривая, он так ослабел, что стал забываться в легкой дреме. Наконец, замолчав на какое-то мгновение, дрогнул всем лицом, и серые бескровные губы его остались полураскрытыми.
Коробин снова оказался наедине с самим собой, Пробатов вошел стремительно, шумно, внося с улицы волну свежего воздуха, и, не раздеваясь, прошагал к кровати.
— Здорово, старина! — глуховато и мягко проговорил он, и не успел Бахол-дин прошептать что-то вроде приветствия, как секретарь обкома наклонился и поцеловал его.— Ты что это надумал, а?
Алексея Макаровича будто обрызнули живой водой, он снова попытался приподняться, и Пробатов, заметив эти бесполезные усилия, легко обхватил его за плечи, помог сесть, засунул ему за спину подушку. Казалось, он только теперь обнаружил, что стоит около кровати в пальто и шляпе, и смущенно попятился.
— Ты уж извини...
Он поискал глазами вешалку и, не найдя ее, бросил пальто на стоявший поблизости стул, а шляпу швырнул, как мальчишка, па ветвистые оленьи рога над дверью, и она там зацепилась. Молча пожав руку Коробииу, не сводившему с него удивленных глаз, Пробатов вытащил из-под кровати самодельную скамеечку, присел на нее и опустил свою большую, сильную руку на костлявый бахолдин-ский кулачок, который скрылся весь под этой могучей пятерней.