Страница 10 из 92
Корней продвинулся ближе и стал пристально разглядывать Пробатова, который сразу пришелся ему по душе своей ловкой, мужицкой хваткой. Видать, не отвык от крестьянской работы — такого хоть куда ставь: к молотилке, метать стога — выдюжит!
Правда, секретарь обкома совсем не походил на горластого худощавого мужика и серой солдатской шинели, который когда-то верховодил в здешних местах. Только по едва уловимым чертам можно было признать в нем вожака тех ледоломных и бурных лет. Сейчас перед Корнеем стоял и вытирал платком голову и шею высокий подтянутый человек — седой как лунь, но еще моложавый.
«Не вспомнит он меня, наверное,— подумал Корней,— Разве всех упомнишь! Да и не все ли мне едино?»
— Отец, останови его! — отчаянно зашептала Ксения, увидев на мосту неизвестно откуда вынырнувшего Дым-шакова.— Он же сейчас скандал тут такой устроит — стыда не оберешься!
Но было уже поздно — Дымшаков неторопливой, развалистой походкой приблизился к секретарю обкома и смело, свободно поздоровался с ним за руку. Лицо Егора светилось довольством, на лбу блестели капли пота. Смахнув пот рукавом кожаной тужурки, он добродушно улыбнулся.
— Два дня вас ждем, Иван Фомич!.. Все глаза, можно сказать, проглядели...
— Вот как? Не знал...— Пробатов сощурился, левое веко наползло и почти прикрыло глаз, тонкие губы задержали легкую усмешку.— Значит, хотели встретить хлебом-солью?
— Насчет угощения не знаю как.— Дымшаков хрипловато рассмеялся, сбил кулаком лезший на глаза широкий козырек кепки.— А что шик-блеск наводили — это уж точно! Одну дорогу сколько раз бульдозером утюжили, чтобы вам было гладко ехать. Да жалко, не по тому пути вы поехали — вот оно все и поломалось.
— Что ж мост не починили? — Пробатов смотрел на Дымшакова серьезно, без улыбки.
— Кто же знал, что вы этот мост помните? Собирались кругом вас провезти.
Какой позор! Ксения видела, что народу на мосту становится все больше — и откуда только успели узнать о приезде секретаря! — и хорошо понимала, что милый родственник не успокоится до тех пор, пока не выложит все, что его тяготит. Она чувствовала, что должна как-то вмешаться в разговор, иначе весь райком влипнет в ужасную историю.
— Вот вы сейчас вроде к Любушкиной путь держите,— торопливо говорил Дымшаков, словно боялся, что ему помешают высказать все наболевшее.— Конечно, у Прасковьи Васильевны есть чему порадоваться — у них жизнь супротив нашего на несколько лет вперед бежит. А почему? Что мы, враги себе и жить по-людски не хотим? У нас что — руки поотсохли и работы страшатся?
Он так неожиданно выбросил вперед свои руки, что Пробатов даже чуть посторонился перед его темными, чу-гунолитыми кулаками.
— Один раз кого стукну — душа с телом может проститься! А по правде — дурная сила, и нет ей никакого выходу. Разве Аникея разок приласкать? Так руки не хочется марать! Может, сам насосется да отвалится?..
— Закуривайте!—Пробатов раскрыл портсигар, видя, что его собеседнику нелегко дается каждое слово.— А Аникей — это кто же такой будет?
— Неужто не слышали? — притворно удивился Дымшаков и выловил дрожащими пальцами папиросу.— А если его послушать, так он чуть не у каждого большого руководителя в области чаи по-домашнему распивает!.. Да это же наш разлюбезный председатель колхоза Аникей Ермолаевич Лузгин, которым нас еще в войну укрепили, и, похоже, на всю жизнь. На работе он горит — аж дым от него валит, похудел — страсть, из-за живота сапог не видит! Ходит по полям с портфелем и командует! Дай ему полную волю — так он давно бы здесь всех штрафами облепил, засудил, пересажал за решетку и один бы шастал в коммунизм!
Губы Пробатова были плотно сжаты, а голубые глаза, чуть суженные в легком прищуре, откровенно смеялись.
«Почему он так себя ведет? — подумала Ксения.— Вместо того чтобы дать достойную отповедь этому дезорганизатору, он позволяет ему обливать грязью председателя и районный комитет партии. Неужели он верит всему, о чем говорит Дымшаков? Тогда почему же я стою и молчу?..»
— Извините, Иван Фомич, но вас здесь неправильно информируют! — проговорила вдруг она, выступая из-за воза.—Дымшаков, как всегда, все преувеличивает!.. Колхоз «Красный маяк» сейчас находится на подъеме, доход его дошел до восьмисот тысяч, да и товарищ Лузгин не такой злодей и бюрократ, каким его расписывают...
— Ты бы уж не мешалась не в свое дело, Ксения Кор-неевна,— с еле сдерживаемой яростью сказал Егор.— Ну что ты о нашем колхозе понимаешь?
— Постойте,— тихо дотронувшись до плеча Дымшакова, сказал Пробатов, и Ксения почувствовала вдруг, что сейчас вот, в эту минуту, она оказалась как бы наедине с его пристально-вдумчивыми, пронизывающими глазами.— А вы, собственно, кто такая? А то неудобно как-то, идет принципиальный разговор, а мы друг друга еще не знаем!
— Инструктор Приреченского райкома Яранцева,— протягивая руку, представилась Ксения.
— А вы что тут делаете? — Секретарь обернулся к Дымшакову.
— Большой начальник — кто куда пошлет! — криво усмехнулся Егор.— Конюхом работаю...
— Так. Ясно,— сказал секретарь, хотя было совсем не ясно, что он подразумевал под этим.—А какого же Яранцева вы дочь? Я раньше знавал одного Яранцева...
— Да вот он сам у воза притулился! — опережая Ксению, крикнул кто-то из толпы, уже плотно обступившей Пробатова.
Точно притянутый взглядом секретаря обкома, Корней выпрямился и, не сдерживая просившейся на губы улыбки, подошел ближе, поздоровался...
— Так бы я вас не признал, Иван Фомич, а заговорили—ну, думаю, это он,—сказал Корней и, как бы ища поддержки, оглянулся на дочь.— Вам-то уж где меня упомнить!
— Нет, я хорошо вас помню.— Пробатов долго не отпускал Корнееву руку, словно, пока он держал ее в своей, ему было легче вернуться мысленно в те незабываемые, давно отшумевшие годы.— Вы ведь, Яранцев, одним из первых в колхоз вступали? А разве не вы тогда и первый трактор в Черемшанку пригнали?
— Я!..
Секретарь наконец отпустил его руку-, и Корней почувствовал себя свободнее и смелее.
— Да, да,— просияв, подтвердил Пробатов и провел рукой по своим пышным седым волосам, словно сквозившим голубизной над его загорелым и обветренным лбом.
— Ну и что же вы теперь? Какими тут делами заворачиваете?
— Да я, Иван Фомич...— Корней на мгновение замялся.— К дочке вот приехал погостить!.. На заводе работаю, в рабочий класс, можно сказать, перешел... Так что в их делах я тут посторонний!..
— Напрасно так думаете, Корней Иванович,— сказал Пробатов; в глазах его будто что-то погасло, но голос стал тверже.— По-моему, теперь нигде посторонних быть не должно, да и непохоже это на вас! Я помню, как вы, когда помоложе были, впереди всех шли...
— Смолоду мы все были бравые да удалые,— уводя глаза от проницательного взгляда секретаря, тихо ответил Корней.—Стар, наверное, стал, как сырая чурка,—не то что других зажечь, а и сам не загоришься, хоть керосином плещи!
— Не верю! — Пробатов покачал головой.— Кто хочет, тот. загорится!
— Гореть зазря надоело, Иван Фомич, вот что!..
— О чем ты говоришь, тятя? — запальчиво и гневно крикнула Ксения.— Как тебе не совестно! Разве ты голодал когда-нибудь?
— Нет, пышками об'ьедался! — метнув сердитый взгляд на дочь, сказал Корней.— Тебе, конечно, лучший кусок отдавал, а сам воду пил да картошкой закусывал!..
— А вы напрасно опекаете своего отца,— нахмурясь, заметил Пробатов.— Он не глупее нас с вами, уверяю вас. Нам надо было почаще таких вот людей слушать...
— Да чего его слушать! — неожиданно раздался насмешливый голос Дымшакова.— Когда ему было тепло в колхозе, он грелся, а как наступили холода — он дал отсюда деру! Так бы и сказал по правде, а то разводит кисель сладкий — тошнить начинает!..
Пробатов молча покосился на Дымшакова, все более мрачнея и сводя к переносью брови.
— Вы что, всегда так, сплеча рубите? — спросил он.
— А чего мантимонию разводить! Он, как туго пришлось, драпанул отсюда. Или, может, ему медаль за это выдать?