Страница 11 из 92
— И однако, действовать топором я вам не советую! Топор вещь хорошая, но грубая и не на всякое дело годится! Не кажется ли вам, что, когда заходит речь о человеке, здесь нужен инструмент потоньше?
— Согласен с вами, Иван Фомич, на все сто процентов! — раздался зычный голос.
Толпа зашевелилась, раскололась пополам, и по освободившемуся проходу двинулся к секретарю обкома Аникей Лузгин.
— Предупредили хоть бы за часок, Иван Фомич, я бы тогда никуда не отлучался,— говорил Аникей Ермолаевич, весь исходя улыбчивой приветливостью.— Для нас это большая радость! Видите — не успел слух пройти, а народ как ветром согнало!
Он сиял защитного цвета картуз, обручем стягивавший его шишкастую голову, и стал торопливо обтирать большим цветастым платком лоб, через который, как рубец, тянулась красноватая отметииа от картуза, и толстый загривок с розовой складкой; по рыхлым, распаренным, как после бани, щекам его катились капельки пота, на угловатой скуле темнело пятно йода — след свежего пореза: видно, второпях брился. Он принарядился в новый темно-синий, военного покроя костюм, в котором всегда выезжал в область, и в ярко начищенные хромовые сапоги с уже заляпанными грязью передками.
— Ох и лиса ты, Аникей! — с тяжелым вздохом протянул Дымшаков.— Кому ты глаза замазываешь? Неделю назад ведь всем говорил, что секретарь обкома к нам пожалует! Да не тот мост чинил — промашку дал!
— Вот посудите сами, Иван Фомич! — разводя в стороны руками и как бы приглашая Пробатова в свидетели, обиженно проговорил Лузгип.— Дохнуть некогда, интересы государства соблюдаю, стараюсь сверх силы, а он меня при всех позорит — и жулик-то я и проходимец!.. Так злобствует против меня, что все из рук валится!
— Ишь заскулила сирота казанская! — тряхнув кудлатой головой, рассмеялся Дымшаков.— Поплачь, может, тебе кто и поверит, примет матерого волка за смирную овечку!
Стоявшие плотной кучкой за спиной председателя двоюродный брат Лузгина Никита Ворожнев, кладовщик
Сыроваткин, бухгалтер Шалымов и бригадир Тырцев, словно по сигналу, вдруг разноголосо заорали;
— Да уймите вы его, окаянного!
— Что на него, советских законов, что ли, нету?
Ксения ждала, что секретарь обкома сейчас-то уж наверняка одернет зарвавшегося критикана и дезорганизатора, но Пробатов непонятно медлил. Всем своим поведением он как бы говорил, что запасся достаточным терпением и не намерен никого ни прерывать, ни останавливать — пусть каждый высказывает все, что считает нужным.
— Я такой же коммунист, как и Егор, но он, вместо того чтобы одну упряжку тянуть со мной, поперек всякому делу ложится! — настойчиво втолковывал свое Лузгин.— А все потому, что хочется ему мое место занять!
— Не мути воду, Аникей, не выйдет! — открыто посмеиваясь пад председателем и еще пуще раззадоривая его, крикнул Дымшаков.— Твое место давно за решеткой, а мне туда неохота! И за партию ты брось прятаться. Это с виду ты гладкий, как яблочко спелое, а раскуси — нутро у тебя гнилое!..
Ксения решила снова прийти на помощь Пробатову, чтобы его не сбила с толку эта несуразная перебрапка.
— Я думаю, Иван Фомич, вам теперь ясно, что это давняя и не очень красивая склочная история! Если их не остановить, они будут переливать из пустого в порожнее до вечера!
Секретарь медленно обернулся к ней, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала та требовательность, суховатая строгость, которая всегда в ее глазах отличала настоящего большого руководителя:
— Если в том, о чем они говорят, нет ничего принципиального, тогда почему райком не положит конец этой склоке?
— Видите ли, Иван Фомич, мы, может быть, недостаточно вникали в эти передряги, потому что считали, что в «Красном маяке» руководящее звено крепкое, работоспособное, толкачи здесь в любую кампанию не нужны — колхоз первым стремится все выполнить!.. Я, по совести, не ожидала, что вы будете свидетелем такой безобразной сцены.
— Если для вас это явилось неожиданностью, значит, вы, по-видимому, не очень хорошо разобрались в том, что здесь происходит.— Оглядев притихших на мосту людей, Пробатов добавил: — Мы поможем, товарищи, районному
комитету партии навести в ваших делах порядок, и давайте на этом сейчас ваш спор прекратим! А теперь у меня вот такой вопрос — скажите, товарищ Лузгин, это чей мост?
— Да, по правде сказать, мы и сами не знаем, чей он! — пожимая плечами, ответил Аникей и покосился на зиявшую щель пролома позади телеги.— Мы считаем, что он государственный, а доротдел за собой его не признает, и получается волынка — досмотру за ним хозяйского нет! Мы, черемшанские, по нему ездим считанные разы, а у Любушкиной тут проходит дорога к полевым станам.
— Выходит, двум колхозам по отдельности не под силу содержать один этот мост? — поинтересовался Пробатов, и теперь уже не только в глазах, но и в голосе его Ксения уловила дрожавшую смешинку.— Теперь мне становится ясно, что вам лучше всего объединиться, и тогда-то уж я не сомневаюсь, что вы как-нибудь справитесь с этим делом, а?
— О чем это вы? — словно проснувшись, переспросил Лузгин и, чтобы как-то скрыть свою растерянность, рывком заключил свою голову в тесный обруч фуражки.— Только мост сообща отремонтировать или на всю жизнь с соседями сойтись?
— А зачем вам по мелочам связываться? Уж если сходиться, то для больших дел и навсегда! Мы как-то прикидывали с вашим секретарем райкома, и, по-моему, может получиться немалая выгода, если два таких хозяйства побратаются. Посудите сами: у вас заливные луга, а у соседей С кормами туго, у них земли — сплошной чернозем, а у вас чуть ли не одни суглинки. И так по всем статьям, что ни возьми. А если все это ухватить в одни руки, будет где развернуться и себя показать. Стоит, мне кажется, всерьез подумать, а? Как считаете, товарищи?
Как бы забыв на время о председателе, он обратился ко всем, кто окружал его живым кольцом. И люди закричали вразнобой:
— Мы-то, может, и рады бы, да как вот Прасковья Васильевна?
— Захочет ли она с нами породниться?
— Есть ли богатому расчет сватать невесту с таким приданым?
Пробатов поднял руку, и все разом стихли.
— Соседи, по-моему, народ понятливый, а если в чем не смогут разобраться, мы им поможем, подскажем — они должны не только со своей колхозной вышки смотреть, а и подальше видеть!
— Только ничего из нашей затеи не выйдет! —покрывая начавшийся шум, громко и с обычной своей насмешливостью проговорил Дымшаков и наотмашь рубанул рукой воздух.— На этом разговоре все и загаснет! Ведь соединись мы с соседями — Аникею с его бражкой зарез, петля! Любушкияа быстро им воровские руки отрубит! Так что они насмерть стоять будут, а не пойдут на это! Наплюйте мне в глаза, если я окажусь не прав!
— Захотят люди вместе жить — пускай живут на здоровье! — сказал Лузган, сложив на груди руки и стараясь показать, что его нисколько не задевают бесшабашные наскоки потерявшего всякую осторожность мужика.— А я на свое место через людей поставлен, и что люди пожелают, то закон для меня. Я каждый день политикой дышу и не бог, чтобы такие вопросы один решать! А вот ты себя, Егор, показал нынче во всем разрезе...
— Ну довольно, товарищи! — хмурясь, прервал их Пробатов, и в лице его Ксения увидела странное смешение еле сдерживаемого раздражения и тревожной озабоченности, которое он словно не хотел обнаружить перед всеми.
Пробатов стал прощаться, пожал руки тем, кто стоял к нему поближе, и неторопливо пошел к машине. Все гурьбой двинулись за ним. Остановившись у раскрытой дверцы, он поискал кого-то глазами, и Ксения замерла, увидев, что секретарь снова направляется к стоявшему чуть в сторонке отцу.
— Может быть, Корней Иванович, вам в гостях так понравится, что вы не захотите и на завод возвращаться? А?
«И на что я всем тут сдался? Будто без меня и прожить но смогут!» — с тоскливой настороженностью подумал Корней, испытывая вяжущую по рукам и ногам неловкость от обращенных на него взглядов.