Дети нашей улицы

36

Аль-Балкыти ворчал:

— Не пристало мужчине вести образ жизни, как у петуха или кролика. Ты до сих пор ничему не научился, а между тем деньги у тебя кончаются!

Они сидели на меховой подстилке у входа в дом. Габаль вытянул ноги на горячем от солнца песке, глаза его выражали умиротворение и блаженство. Он повернулся к тестю и с улыбкой проговорил:

— Наш праотец Адхам до самой смерти мечтал о легкой и праздной жизни в саду, где поют птицы!

Громко рассмеявшись, Аль-Балкыти позвал дочь:

— Шафика! Образумь своего муженька, пока лень его не сгубила!

На пороге появилась Шафика, державшая в руках блюдо, на котором перебирала чечевицу. Голова ее была покрыта пурпурным платком, оттеняющим свежесть лица. Не отрывая глаз от блюда, она спросила:

— В чем дело, отец?

— У него в жизни две мечты — как бы угодить тебе и не работать.

— Как же можно мне угодить, заморив меня голодом? — фыркнула она.

— В этом весь фокус! — ответил Габаль.

Толкнув его в бок, Аль-Балкыти сказал:

— Не отзывайся так презрительно о труднейшей из профессий! Как ты спрячешь яйцо в кармане у одного зеваки, а вытащишь у второго, стоявшего в том же ряду с другой стороны? Как превратишь шарик в цыпленка? Как заставишь змею танцевать?

Светясь от счастья, Шафика сказала:

— Так научи его, отец! Он только и умеет, что сидеть в мягком кресле в кабинете управляющего.

Аль-Балкыти поднялся со словами:

— Пришло время браться за работу, — и вошел в дом.

Габаль с восхищением посмотрел на жену:

— Ты во сто крат прекраснее жены Заклата! Однако она весь день нежится на диване, а вечер проводит в саду, вдыхая цветочные ароматы и слушая журчание ручейка.

Шафика ответила горькой усмешкой:

— Такая жизнь для того, кто живет за счет других.

Габаль почесал голову, раздумывая:

— Но есть же другие способы стать счастливыми?

— Спустись на землю! Ты не мечтал, а действовал, когда взял меня за руку на рынке и разогнал назойливых парней. За это я тебя и полюбила.

Ему захотелось поцеловать ее, но как бы ни были сладки ее слова, он не мог не показать, что мужчина умнее:

— А я полюбил тебя просто так.

— В наших краях мечтам предаются лишь слабоумные.

— Чего же ты хочешь от меня, красавица?

— Чтобы ты стал таким, как отец.

— А что же делать с твоей красотой, сладкой как мед?

Губы ее расплылись в улыбке, а пальцы стали быстрее перебирать чечевицу.

— Когда я покидал квартал, я чувствовал себя самым несчастным человеком. Но тогда бы я не встретил тебя!

Она засмеялась:

— Мы обязаны своим счастьем надсмотрщикам твоего квартала, так же как отец обязан своим заработком гадюкам!

Габаль вздохнул:

— Тем не менее лучшие люди нашего квартала верили, что все мы могли быть сыты и жить в садах.

— Это ты уже говорил. Слышишь, отец идет? Ну, вставай! С Богом!

Аль-Балкыти появился со своим мешком, Габаль поднялся, и они отправились привычной дорогой. Аль-Балкыти начал объяснять ему:

— Следи глазами и пытайся понять головой! Смотри, что я делаю, но не спрашивай «как» при зрителях! Терпение, и потом я объясню то, что от тебя ускользнуло.

Вскоре Габаль понял, что ремесло фокусника действительно нелегкое, но он, с самого начала не жалея сил, старался его постигнуть. Да и выбора у него не было, разве что стать бродячим торговцем, или взяться за дубинку, как надсмотрщики, или начать воровать и выйти на большую дорогу разбоя. Приютивший его квартал ничем не отличался от того, где он вырос, за исключением размера земли и собственных преданий. Глубоко внутри он похоронил прежние мечты, куда-то на дно залегли воспоминания о славном прошлом и надежды, которые терзали всех Хамданов, в том числе и Адхама. Он уже был готов броситься в круговорот новой жизни, забыв обо всем и перевернув страницу. Каждый раз, когда приходили печальные мысли, напоминающие ему о собственной никчемности, он топил их в радости взаимной любви. Габаль как-то справлялся со своими печалями и воспоминаниями и совершенствовался в ремесле, пока не удивил самого аль-Балкыти, но продолжал оттачивать ремесло в пустыне, трудясь днем и ночью. Так проходили недели и месяцы, а настойчивость Габаля не ослабевала, усталость не останавливала. Он уже знал все улочки и кварталы вокруг, был на «ты» со змеями, выступал перед многочисленной ребячьей публикой и срывал аплодисменты. Габаль вкусил славы и добился хорошего заработка. Потом пришла счастливая новость, что скоро он станет отцом. В конце дня он ложился, запрокинув голову, и с удовольствием рассматривал звезды. Вечерами сидел с аль-Балкыти, потягивая кальян и пересказывая тестю предания, услышанные им под ребаб в кофейне Хамдана. Иногда он задавался вопросом: где же аль-Габаляуи? Когда Шафика из сочувствия просила его не вспоминать о прошлом, чтобы не омрачать настоящего, он кричал, что тот, кого она носит под сердцем, тоже принадлежит роду Хамдан, что аль-Эфенди — грабитель, а Заклат — воплощение зла. Как же можно наслаждаться жизнью, когда они заставляют людей страдать?

Однажды Габаль показывал свои фокусы в кругу детворы, как вдруг увидел перед собой Даабаса, протиснувшегося в первый ряд и в изумлении не сводящего с него глаз. Разволновавшись, Габаль старался не смотреть ему в лицо. Но дальше работать он не мог и, несмотря на недовольство мальчишек, собрав свой мешок, ушел. Однако Даабас догнал его с криком:

— Габаль! Неужели ты, Габаль?!

Габаль остановился и повернулся к нему:

— Да. Как ты здесь оказался, Даабас?

Еще не оправившись от неожиданной встречи, Даабас повторял:

— Габаль — заклинатель змей! Как ты научился этому и когда?!

— В мире есть вещи не менее удивительные! — ответил Габаль.

Даабас шел за ним, пока они не достигли подножия горы и не присели в тени ее склона. Поблизости не было никого, кроме пасущихся овец и их полуголого пастуха, снявшего с себя галабею, чтобы выудить из нее паразитов. Даабас вгляделся в лицо Габалю.

— Ты почему сбежал, Габаль? — спросил он. — Как ты мог подумать, что я предам тебя?! Клянусь Аллахом, я не способен предать никого из рода Хамдан, даже Каабальху! И ради кого? Аль-Эфенди или Заклата? Да гори они все огнем! Как же они выпытывали о тебе! Я стоял перед ними, и пот тек по моему лбу ручьем. Но я не предал тебя.

— Скажи, зачем ты так рискуешь, выбираясь из дома? — спросил Габаль озабоченно.

Даабас махнул рукой:

— Осаду давно сняли. Сейчас уже никто и не спрашивает, где Кодра и кто его убил. Говорят, что это Хода-ханум спасла нас от голодной смерти. Но мы унижены навеки. Нет у нас теперь ни кофейни, ни чести. Мы ищем работу далеко от наших мест, а когда возвращаемся, прячемся по своим домам. Если кому-то из нас встречается надсмотрщик, то приходится терпеть пощечины и плевки. Сегодня у пыли на нашей улице больше достоинства, чем у Хамданов, Габаль… А ты счастлив на чужбине!

Габалю не понравились его слова.

— Оставь мое счастье в покое! Скажи, никто не пострадал?

Подняв камень и постукивая им по земле, Даабас ответил:

— В дни осады они убили десятерых!

— Боже!

— Их убили за этого сукина сына Кодру. Но наши близкие друзья живы.

Габаль разозлился на Даабаса:

— Разве они не из нашего рода, Даабас?!

Даабас недоуменно заморгал, а губы его зашевелились, неслышно произнося слова оправдания.