Страница 50 из 142
И еще Александр Альфредович верно подметил генезис военной страсти Рокоссовского. Она шла из детства, из прочитанных книг, от Майн Рида и Фенимора Купера, от популярных книжек о войнах и сражениях, от игр в индейцев.
Бек вспоминал:
«Другой раз мне пришлось наблюдать, как Рокоссовский работает у себя на командном пункте. Штаб армии только что прибыл в небольшое селение. Оперативный отдел разместился в промерзшей насквозь школе, штабные командиры работали за партами. Дымила и еще не согревала комнату давно не топленная большая печь. Предстояла разработка новой операции и составление боевого приказа войскам. Вошел начальник штаба генерал Малинин, властный и умный человек. Большого стола не оказалось; на сдвинутые парты положили классную доску; на ней расстелили карту, склеенную из многих листов. Там уже было зафиксировано расположение сил — наших и противника, — как оно сложилось к этому моменту. Несколько минут спустя появился Рокоссовский вместе с Казаковым. Все пошли к карте. Немного пошутили относительно соседа, который по приказу передал армии Рокоссовского часть своего участка (очевидно, дело происходило под Сухиничами в январе 1942 года, накануне взятия города войсками 16-й армии. — Б. С.).
— Лишили их возможности отличиться, взять этот городишко, — сказал Рокоссовский. — А они обрадовались. Пусть все шишки на другого валятся.
— Да, тут у нас очень все разбросано, — произнес Малинин, — противник может уйти, если нажмет.
— Конечно, надо собрать силенки и разделываться по частям с этой группировкой.
— Я думаю, сначала надо ликвидировать этот узел, — предложил Малинин.
— Добро, — согласился Рокоссовский.
Таков приблизительно был разговор между командующим и начальником штаба.
Затем заработал штабной механизм. Им управлял Малинин. Ему докладывали о наличной численности и вооружении каждой части; он записывал, подсчитывал, выяснял подробности, вызывал нужных людей, расспрашивал или давал поручения, уточнял сведения о силах и намерениях противника, затем вместе с начальником артиллерии приступил к разработке оперативного плана; ставил задачу каждому соединению, указывал маршрут движения, место сосредоточения, время выхода на исходный рубеж, направление удара. Все это делалось основательно, без суеты, без спешки. Истек час, другой, третий — Малинин с работниками штаба все еще готовил боевой приказ. А Рокоссовский — высокий, легкий, не наживший, несмотря на свои 45 (на самом деле 47. — Б. С.) лет, ни брюшка, ни сутуловатости, — ходил и ходил по комнате, иногда присаживаясь на крышку парты. Он слушал и молчал. И лишь изредка короткой фразой чуть-чуть подправлял ход работающего механизма.
— Задачу разведке поточнее. Чтобы никто не сунулся напропалую.
Или:
— Продвигаться и дороги за собой тянуть.
И опять замолкал.
В комнате стало темнеть; появились электрики с походной электроустановкой; Малинин, взяв карту, передвинулся к окну. Рокоссовский прилег на освободившуюся классную доску. Он лежал на спине, глядя в потолок и заложив руки за голову. Ноги его свешивались, не доставая до полу, и слегка покачивались. И опять — его вольная удобная поза, его спокойствие как бы свидетельствовали: тут все идет так, как этому следует идти. Малинин отлично ведет дело и ни во что не надо вмешиваться».
В описании Бека Рокоссовский выглядит очень уж флегматичным. Но, по свидетельству писателя, бывали моменты, когда Константин Константинович бурно проявлял свои чувства:
«Несколько раз я видел Рокоссовского разгневанным. Бывая на передовой линии, в батальонах, Константин Константинович не любил, чтобы за ним ходила свита, предпочитал, чтобы командир дивизии, командир полка его не сопровождали. Так было и в тот день. С передовой Рокоссовский пришел в штаб полка. Командир полка отрапортовал и стал докладывать обстановку, указывая на карте географические пункты. Рокоссовский молча слушал, но лицо его мрачнело.
— Где тут у вас окопы? — перебил он.
Командир показал. И вдруг, не сдержавшись, Рокоссовский крикнул:
— Врете! Командующий армией был на месте, а командир полка там не был! Стыдно!
И, круто повернувшись, вышел. Здесь все характерно для Рокоссовского. Он постоянно — в отдельные периоды ежедневно — выезжает с командного пункта в части, ходит, наблюдает, мало говорит, много слушает и присматривается, присматривается к людям. Механизм управления армией функционирует в это время без него. Отсюда, с боевых участков, Рокоссовскому многое виднее, в том числе и качество работы собственного штаба. К подчиненным, от мала до велика, и к самому себе он прежде всего предъявляет одно требование: говорить правду, как ни трудно иной раз ее сказать. Вранья не терпит, не прощает.
В другом случае он не вышел из себя, не повысил голоса, но говорил очень резко. Речь шла о потерях, которых можно было бы избежать при взятии одной деревни, если бы операция была подготовлена более тщательно.
— Безобразно, бескультурно, безалаберно! — сурово определил Рокоссовский. — Почему полезли без разведки?
Затем, не перебивая, выслушал ответ. Виновный, не подыскивая оправданий, напрямик признал ошибку.
— Другой раз предам суду за такие вещи! — сказал Рокоссовский, и оба твердо знали, что так оно и будет, если ошибка повторится.
— Берегите каждого человека! — продолжал командарм. — Пока не узнал, где противник, каковы у него силы, не имеешь права продвигаться! Черт знает что! Когда, наконец, научимся культурно воевать!
Меня поразило это словосочетание: „Культурно воевать!“ Впоследствии я много раз вспоминал это выражение, раздумывая о Рокоссовском.
И вот еще один случай. К линии фронта, продвинувшейся за день на несколько километров к западу, медленно шли две легковые машины, кое-где увязая в косяках наметенного снега: впереди машина Рокоссовского, следом — Лобачева, где сидел и я. Дорогу расчищали саперы. Передняя машина неожиданно затормозила. Я увидел нескольких саперов, сидевших на снегу, покуривавших. Рокоссовский вышел, быстро к ним зашагал, и мы в задней машине, тоже остановившейся, вдруг услышали его гневный голос. Я приоткрыл дверку и уловил слова.
— Фронту нужны снаряды, а вы тут штаны просиживаете, герои!
И отвернувшись, Рокоссовский пошел обратно. Даже по походке чувствовалось, как он возмущен. Машины двинулись, но вскоре снова остановились, когда к передней подбежал командир. Рокоссовский поговорил с ним несколько минут, уже не повышая голоса. Дороги, ровные, широкие дороги, — этого постоянно и настойчиво требует Рокоссовский от своего инженерного отдела. Могу удостоверить: я бывал, конечно, далеко не во всех армиях, но кое-где пришлось поездить — нигде я не видел таких хороших дорог, как на участке армии Рокоссовского».
Характерно, что Рокоссовский только грозил судом там, где Жуков распорядился бы под суд отдать. И пугал он подчиненных без использования ненормативной лексики. И никогда их не бил, об этом свидетельствуют все знавшие его.
Замечательно стремление Константина Константиновича «культурно воевать». Но делать это в Красной армии было ох как непросто. Над генералами и маршалами стоял Верховный главнокомандующий, который каждого из них мог расстрелять. А в самом основании пирамиды были миллионы поспешно кинутых в бой плохо обученных и даже вовсе необученных красноармейцев, с которыми при всем желании культурно воевать не было никакой возможности. Тем не менее Рокоссовский как мог стремился уменьшить потери, но это не всегда получалось.
Закончил свой очерк о Рокоссовском Бек следующими словами:
«В армии передаются рассказы о его бесстрашии под огнем. Но ему свойственно и иное, быть может, высшее бесстрашие — бесстрашие ответственности. Немногословие — особенность его характера. Он, молчаливый и часто, казалось бы, незаметный, отвечал за все — за каждого подчиненного, за весь свой коллектив, за каждую операцию своей армии. Нелегко и, пожалуй, даже невозможно отыскать и назвать какое-либо достижение армии Рокоссовского, о котором можно было бы сказать: это сделал Рокоссовский, он один и никто больше. Но он бесспорно достоин того, что армия, которой он командует, называется армией Рокоссовского».