Страница 49 из 142
Писатель Александр Бек в очерке «Штрихи», написанном по горячим следам, в марте 1942 года, запечатлел свои встречи с Рокоссовским в период Битвы под Москвой:
«Мне привелось видеть Рокоссовского в войсковых частях и в штабе армии в разные моменты битвы под Москвой. Чаще всего он молчит.
Помню уцелевший дом в сожженном немцами подмосковном городке — Рокоссовский приехал туда на следующее утро после того, как наступающая армия взяла этот населенный пункт. Рокоссовский сидел на голой дощатой кровати, удобно привалившись к углу, в меховой ушанке, в меховых сапогах, в неизменном кожаном пальто без знаков различия. В домике обосновался штаб артиллерийского полка. С командирами разговаривал генерал Казаков, начальник артиллерии армии, очень добрый и очень требовательный человек. А Рокоссовский молча курил и слушал.
Пришли партизаны — восемнадцати- и девятнадцатилетние юноши с сияющими глазами, раскрасневшиеся, в распахнутых пальто и полушубках: в тот день для них был незаметен тридцатипятиградусный мороз. Улыбаясь и шутя, их расспрашивал член Военного совета армии грузный и веселый Лобачев. А Рокоссовский по-прежнему молчал, время от времени доставая очередную папиросу из походной папиросницы, висящей на ремне рядом с полевой сумкой и планшетом.
Входили и выходили командиры; многие узнавали командующего армией, спрашивали: „Разрешите обратиться?“, „Разрешите идти?“ Рокоссовский молча кивал.
За два часа он не произнес ни слова. Я изумлялся, искоса поглядывая на него. Вероятно, он устал или расстроен? Нет, голубые глаза были ясными, живыми и с интересом присматривались к каждому новому лицу. И может быть, видел, слышал, замечал больше, чем кто-либо из присутствующих. Но молчал. Его удобная поза, неторопливые движения, спокойный взгляд как бы свидетельствовали: тут все идет так, как этому следует идти. Потом он поднялся и сказал:
— Пошли, пожалуй. До свиданья, товарищи. Не будем вам мешать».
Здесь бросается в глаза, что Рокоссовский подчеркнуто не вмешивался в действия своих подчиненных. Его присутствие действовало на них успокаивающе. Они знали, что в случае, если действительно возникнет такая необходимость, Константин Константинович им обязательно поможет, подскажет верное решение. А по мелочам вмешиваться не будет. В черновом наброске Бек выразился еще определеннее: «Жест — провел рукой по волосам, проверил, в порядке ли прическа. Он молчал. Голубые глаза. Неполная улыбка. Он два часа молчал. Курил и молчал… И вдруг мне стало ясно. Он застенчив. Он профессионал войны, командующий армией, он теряется во всяком обществе, кроме своего, военного. Я знаю этот тип, у него все здесь. И тут он огромная сила». Действительно, для Рокоссовского армия была родным домом. И только в обществе военных командующий по-настоящему раскрывался. Может быть, он и в самом деле стеснялся присутствия журналиста и потому был неразговорчивее, чем обычно. Да и болтать Рокоссовский никогда не любил.
Далее в очерке Бек дал развернутый психологический портрет Рокоссовского:
«Впервые я увидел Рокоссовского среди командиров, которым только что вручили ордена. Лобачев, сидевший рядом с Рокоссовским, поднялся и, покрывая шум голосов, объявил:
— Сейчас несколько слов скажет Константин Константинович.
Рокоссовский смущенно поправил волосы и покраснел. В этот миг мне стало ясно — Константин Константинович очень застенчив. Как-то впоследствии я сказал Рокоссовскому об этом.
— Вы угадали, — ответил он.
Не удивительно ли, что Рокоссовский, командующий многотысячной армией, имя которого прославлено в великом двухмесячном сражении под Москвой, тем не менее порой краснеет, страдая от застенчивости.
Я не знаю детства и юности Рокоссовского, не знаю, как сформировалась эта своеобразная и сильная натура, но некоторые впечатления позволили кое-что понять.
Рокоссовский приехал в деревню, только что отбитую у немцев. Еще дымились сожженные постройки. Стоял крепкий мороз. В мглистом, казалось бы, заиндевевшем воздухе пахло сгоревшим зерном; этот резкий, специфический запах — горький запах войны — долго не выветривается. Из-под пепелищ жители выкапывали зарытое добро. Одни куда-то везли поклажу на салазках, другие семьями расположились у костров и что-то варили в котелках и ведрах. Валялись убитые лошади, кое-где уже тронутые топором. В розвальнях везли патроны на передовую; шли красноармейцы, тепло одетые, разрумяненные на морозе; одна группа расположилась на привал, послышалась гармонь; кто-то, присвистывая, пошел вприсядку; туда отовсюду кинулись ребятишки.
Кое-где лежали неубранные трупы немцев. Спеша похоронить своих, немцы свалили мертвые тела в колодец, набросали доверху, но не успели засыпать.
Из колодца торчала мертвая, окостеневшая рука со скрюченными пальцами, коричневыми от стужи, этот труп был, вероятно, поднят с земли затвердевшим и, брошенный сверху, так и остался в неестественной и страшной позе.
Рокоссовский подошел к колодцу. Потом повернулся, посмотрел вокруг и, обратившись ко мне, сказал:
— Чувствуете запах гари? Когда посмотришь на все это, вспоминаются исторические книги. Как отбивали татарское нашествие, как воевали запорожцы. Помните Тараса Бульбу?
Другой раз Рокоссовский вспомнил о книгах, сидя за ужином рядом с Масленовым, начальником политуправления армии. Разговор шел о боях под станцией Крюково, которые в армии Рокоссовского любят называть „вторым Бородино“.
— Я говорю, это было так! — сказал Масленое и с силой воткнул в дерево стола большой перочинный нож, которым только что открыл консервы.
Рокоссовский достал из кармана свой нож, раскрыл его и вонзил рядом.
— А я говорю: не так!
И добавил, взглянув на Масленова с улыбкой:
— Мы индейцы племени Сиук-Су… Помнишь Майн Рида?
И мне вдруг представился застенчивый мальчик, который дичится на людях. Он держится в стороне, молчит, смотрит, слушает. И много читает.
Больше всего о войне, о необыкновенных подвигах необыкновенных людей. Потом сам становится военным. И туда, в военное дело, он вкладывает все, чем обладает. Военное дело становится его призванием, его творчеством, его… Рокоссовский сам произнес слово, которое я подыскивал, стремясь схватить стержень его личности.
— Страсть, военная страсть, — сказал он, когда однажды мы разговорились о характерах некоторых известных полководцев.
Такая страсть — „военная страсть“ — безраздельно владеет Рокоссовским. Но даже смолоду она выражалась у него не только в удали и лихости, хотя все это было, и даже с избытком, на его командирском веку, начавшемся в драгунском полку на театре первой мировой войны. Он принадлежит к числу военных, которых называют мыслящими. Много думает о проблемах войны. В армии про него иногда говорят: „Задумчивый“.
Мне кажется, что я уловил правило, которым Рокоссовский неизменно руководствуется. Это правило, быть может, годится не для всех. В нем сказались не только опыт и размышления Рокоссовского, но и особенный склад его характера. Правило, о котором идет речь, Рокоссовский высказал за тем же ужином, когда он поспорил с Масленовым. Кроме них в комнате находились многие из комсостава армии: Лобачев, Малинин, Казаков, начальник службы тыла генерал Анисимов и другие. Пели „Стеньку Разина“. Подошла строфа:
— Святые слова! — сказал Рокоссовский.
— Почему святые? — спросил я.
— Потому что на войне все совершает коллектив.
— А командующий?
— Командующий всегда должен это помнить. И подбирать коллектив, подбирать людей. И давать им развернуться.
— А сам?
— Сам может оставаться незаметным. Но видеть все. И быть большим психологом».
Мне кажется, что основные черты личности Рокоссовского Бек здесь подметил очень точно. Скромность маршала порой переходила в застенчивость, особенно с незнакомыми людьми и в больших собраниях. И в то же время — качества хорошего психолога, умеющего во вполне демократической манере руководить военным коллективом, члены которого привыкли к авторитарному стилю руководства. И вера в то, что он и его команда — вольные люди. Хотя, наверное, в глубине души Константин Константинович сознавал, что это не совсем так. Они могли чувствовать себя вольными в тот момент, когда со всей страстью отдавались военному делу: планировали операции, производили расчеты, отдавали приказы, выезжали в войска. Бек нашел очень правильное слово — страсть. Но Рокоссовский очень хорошо знал, что над ними есть Сталин, чья воля — закон. А между ними и Сталиным — еще и Берия с НКВД. Вряд ли он теперь верил, что чекисты могут самостоятельно, без санкции вождя казнить и миловать военачальников.