Страница 48 из 142
Через несколько часов Воронцов прислал записку: «Рана расчищена. Операция сделана в хороших условиях, своевременно и медицински вполне грамотно. Находится в полном сознании. После операции будет направлен в Москву».
Сам А. А. Лобачев был тоже ранен 7 сентября 1942 года, и их боевые пути с Рокоссовским окончательно разошлись.
Рокоссовский всегда помнил о своих боевых товарищах, с которыми довелось вместе идти по суровым фронтовым дорогам. И он, и многие генералы, с которыми ему довелось вместе воевать, не отсиживались в тылу, то и дело появляясь на передовой — часто из-за несовершенства средств связи. Потому-то и получали тяжелые боевые ранения, в отличие от некоторых будущих писателей-фронтовиков, в первом же бою получавших легкое ранение в левое предплечье или в мизинец левой руки, а потом всю войну обретавшихся в запасных частях.
Константин Константинович искренне жалел своих солдат и офицеров, которые нередко клали свои жизни понапрасну, в угоду наступательных амбиций Сталина и других членов Ставки. Как раз во время контрнаступления под Москвой соотношение безвозвратных потерь для Красной армии было наихудшим за всю войну. Согласно всем законам военного искусства после первых успехов в Московской битве надо было приостановить наступление, подтянуть тылы, подвезти боеприпасы, тщательно подготовить наступление, выявив слабейшие места у неприятеля, и бить в одну точку кулаком, а не растопыренными пальцами. Но Ставка упорно гнала войска вперед, не считаясь с потерями.
Уже после войны, когда Рокоссовский отдыхал на Кавказе, Сталин неожиданно вызвал его на свою дачу в Мацесте, где извинился за то, что маршалу два с половиной года пришлось провести в застенках. Поддавшись порыву, вождь вышел в сад и тут же наломал два букета роз — для Рокоссовского и его супруги. Константин Константинович на всю жизнь запомнил кровь на израненных шипами руках Сталина. Наверное, позже он вспоминал как о жертвах репрессий, так и о миллионах солдат, чья гибель была во многом на совести генералиссимуса. Тогда же Рокоссовский просто похолодел, догадываясь, что когда Сталин перед кем-то извиняется, это для адресата извинений обычно кончается очень плохо. Но обошлось.
В неопубликованной при жизни части мемуаров Рокоссовский критиковал Жукова и Ставку:
«Основой обороны, организуемой врагом, являлись опорные пункты, располагавшиеся в населенных пунктах или в рощах. Промежутки между ними минировались и простреливались пулеметным, минометным и артиллерийским огнем.
Нашей пехоте, наступавшей жиденькими цепями, приходилось продвигаться по глубокому снегу под сильным огнем. Весьма слабую поддержку оказывала ей артиллерия, располагавшая малым количеством стволов и испытывавшая нехватку снарядов. Еще не видя противника, то есть задолго до атаки наша героическая, но измученная пехота выбивалась из сил и несла большие потери.
Штаб фронта не скупился на директивы, наставления и инструкции, побуждавшие к активности и разъяснявшие, как нужно действовать и быстрее преодолевать в различных условиях сопротивление врага. Эти истины прекрасно были известны командирам и бойцам. Все мы, от рядового до генерала, сами стремились к изгнанию захватчика и победе над ним. Кроме того, находившиеся непосредственно в боевых порядках частей более глубоко и детально знали, в чем нуждаются войска и каковы причины медленного их продвижения. Не инструкции были нужны в то время, а пополнение соединений и частей личным составом, оружием, минометами, орудиями, транспортом, танками, специальной инженерной техникой, минами и снарядами…
Невольно возникал у меня, у многих других вопрос: почему же наше Верховное Главнокомандование, Генеральный штаб да и командование фронта продолжают бесцельные наступательные операции? Ведь было совершенно ясно, что противник, хотя и отброшен от Москвы на сто с лишним километров, еще не потерял своей боеспособности, что у него еще достаточно возможностей для организации прочной обороны и, чтобы решиться на „разгромный“ штурм, необходимо накопить силы, оснащенные в достаточном количестве вооружением и техникой. Всего этого у нас в январе 1942 года не было. Почему же в таком случае мы не используем отвоеванное у врага время для подготовки вооруженных сил к предстоящим на лето операциям, а продолжаем изматывать не столько врага, сколько себя в бесперспективном наступлении? Это была грубейшая ошибка Ставки ВГК и Генерального штаба. В значительной степени она относится и к командующим Западным и Калининским фронтами, не сумевшими убедить Ставку в несостоятельности наступательной затеи, которая оказалась выгодной только врагу, перешедшему к обороне и готовившему по директиве Гитлера свои войска к решительным действиям в летнюю кампанию 1942 года. Об этом нельзя умалчивать».
О том, сколь дорогой ценой давалось советским войскам продвижение вперед в контрнаступлении под Москвой и сколь скромными были результаты в плане нанесенных немцам потерь, свидетельствуют данные о людских потерях сторон и о их соотношении.
В период с 10 по 31 декабря 1941 года, согласно данным дневника Гальдера, потери германских сухопутных сил на Востоке составили 65 825 человек, в том числе 10 923 убитых и 4389 пропавших без вести. Это в 1,4 раза меньше, чем немецкие потери в период с 6 ноября по 10 декабря, когда происходило последнее немецкое наступление на Москву. Однако в среднесуточном исчислении они оказываются в 1,2 раза больше, чем потери в период, когда немецкая армия наступала. Тем не менее ни о каких катастрофических потерях в ходе отражения советского контрнаступления говорить не приходится, даже если принять во внимание, что данные Гальдера не охватывают больных, а больных и обмороженных в декабре было значительно больше, чем в ноябре. Отметим, что всего к началу февраля 1942 года в германской армии на Востоке насчитывалось 60 977 больных. Также небольшое число пропавших без вести германских солдат и офицеров (менее 4,5 тысячи) свидетельствует, что в плен попало сравнительно немного немцев. В период с 31 декабря 1941-го по 31 января 1942 года немецкие потери на Восточном фронте, согласно записям Гальдера, достигали 87 082 человек, включая 18 074 убитых и 7175 пропавших без вести. Это в 1,3 раза больше, чем в период с 10 по 31 декабря. Однако в среднесуточном исчислении никакого прироста немецких потерь нет. Наоборот, наблюдается их уменьшение в 1,1 раза.
Достоверных данных о советских потерях в ноябре и декабре 1941 года нет, но они многократно превышали немецкие, особенно по числу убитых и пропавших без вести. Вот только один пример: 323-я стрелковая дивизия 10-й армии Западного фронта за три дня боев, с 17 по 19 декабря 1941 года, потеряла 4138 человек, в том числе 1696 — погибшими и пропавшими без вести. Это дает средний ежедневный уровень потерь в 1346 человек, в том числе безвозвратных — в 565 человек. Вся германская Восточная армия, насчитывавшая более 150 дивизий, за период с 11 по 31 декабря 1941 года включительно имела средний ежедневный уровень потерь лишь немногим больший. В день немцы теряли 2658 человек, в том числе только 686 — безвозвратно. Тут надо подчеркнуть, что общее соотношение потерь, с учетом раненых и особенно обмороженных, было относительно более благоприятным для Красной армии, где число убитых в тот период было почти равно числу раненых, тогда как в вермахте раненых было в 3–4 раза больше, чем убитых.
Рокоссовский был абсолютно прав, когда предлагал завершить наступление под Москвой еще в конце декабря, после овладения волоколамским рубежом, и не пытаться распространить его на весь советско-германский фронт. Непосредственная угроза Москве была бы устранена, а советские войска избежали бы многих напрасных потерь.
Но в сталинской системе войны Красная армия могла побеждать только большой кровью. По-настоящему профессиональной армии Сталин страшился как потенциальной угрозы своей ничем не ограниченной власти. Он предпочитал воевать необученным пополнением. Тем более что о настоящих цифрах советских потерь, а также о их соотношении с немецкими он так никогда и не узнал. При представлении наверх данные о потерях Красной армии, как правило, значительно приуменьшались, потери же немцев, наоборот, многократно преувеличивались. Где-то к концу первого года войны Сталин и Генеральный штаб начали догадываться, что немцы отнюдь не несут тех потерь, которые им приписывают боевые донесения. Ведь будто бы разбитые под Москвой немецкие войска оказались в состоянии летом 1942 года предпринять новое генеральное наступление и оттеснить Красную армию до Сталинграда.