Страница 26 из 74
Пришлось купить у мальчишки-барышника два входныхъ билета за шестьдесятъ сантимовъ и вторично встать въ хвостъ. Въ хвостѣ пришлось стоять опять съ четверть часа.
— Ну, порядки! — покачивалъ головой Николай Ивановичъ, когда наконецъ у нихъ были отобраны билеты и контролеръ пропустилъ ихъ за рѣшетку. За публикой супруги поднялись по каменной лѣстницѣ въ зданіе антропологическаго музея, прошли по корридору и очутились опять на крыльцѣ, выходящемъ въ паркъ. Зданіе помѣщалось на горѣ и отсюда открывался великолѣпный видъ на всю площадь, занимаемую выставкой по обѣ стороны Сены. Передъ глазами былъ раскинутъ роскошный цвѣтникъ, яркія цвѣточныя клумбы рѣзво отдѣлялись отъ изумруднаго газона, пестрѣли желтыя дорожки, масса кіосковъ самой причудливой формы, били фонтаны, вдали высились дворцы, среди нихъ, какъ гигантъ, возвышалась рыже-красная Эйфелева башня. Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна невольно остановились разсматривать красивую панораму выставки.
— Хорошо… — проговорила Глафира Семеновна послѣ нѣкотораго молчанія.
— Долго ѣхали, много мученій вынесли по дорогѣ и наконецъ пріѣхали, — прибавилъ Николай Ивановичъ. — Ну, что-жъ, надо осматривать. Пойдемъ къ Эйфелевой башнѣ.
— Пойдемъ… Только я, Николай Иванычъ, вотъ что… Я на самую башню влѣзать боюсь.
— Дура! Да зачѣмъ-же мы пріѣхали-то? Для этого и пріѣхали на выставку, чтобы влѣзать на Эйфелеву башню.
— Пустяки. Мы пріѣхали на выставку, чтобы посмотрѣть выставку.
— А быть на выставкѣ и не влѣзать на Эйфелеву башню, все равно, что быть въ Римѣ и не видать папы. Помилуй, тамъ на башнѣ открытыя письма къ знакомымъ пишутъ и прямо съ башни посылаютъ. Иванъ Данилычъ прислалъ намъ съ башни письмо, должны и мы послать. Да и другимъ знакомымъ… Я обѣщалъ.
— Письмо можешь и внизу подъ башней написать.
— Не тотъ фасонъ. На башнѣ штемпель другой. На башнѣ такой штемпель, что сама башня изображена на открытомъ письмѣ, а ежели кто около башни напишетъ, не влѣзая на нее, — ничего этого нѣтъ.
— Да зачѣмъ тебѣ штемпель?
— Чтобы знали, что я на башню влѣзалъ. А то иначе никто не повѣритъ. Нѣтъ, ужъ ты какъ хочешь, а на башню взберемся и напишемъ оттуда нашимъ знакомымъ письма.
— Да вѣдь она, говорятъ, шатается.
— Такъ что-жъ изъ этого? Шатается, да не падаетъ. Ты ежели ужъ очень робѣть будешь, то за меня держись.
— Да вѣдь это все равно, ежели сверзится. Обоимъ намъ тогда не жить.
— Сколько времени стоитъ и не валится, и вдругъ тутъ повалится! Что ты, матушка!
— На грѣхъ мастера нѣтъ. А береженаго Богъ бережетъ.
— Нѣтъ, ужъ ты, Глаша. пожалуйста… Ты понатужься какъ-нибудь, и влѣземъ на башню. Съ башни непремѣнно надо письма знакомымъ послать. Знай нашихъ! Николай Иванычъ и Глафира Семеновна на высотѣ Эйфелевой башни на манеръ тумановъ мотаются! Не пошлемъ писемъ съ башни — никто не повѣритъ, что и на выставкѣ были. Голубушка, Глаша, ты ужъ не упрямься, — упрашивалъ жену Николай Ивановичъ. — Поднимемся.
— Ну, хорошо… А только не сегодня… Не могу я вдругъ… Дай мнѣ на выставкѣ-то немножко попривыкнуть и осмотрѣться. Вѣдь и завтра придется здѣсь быть и послѣзавтра — вотъ тогда какъ-нибудь и поднимемся, — отвѣчала Глафира Семеновна и стала сходить съ крыльца въ паркъ.
— Ну, вотъ за это спасибо, вотъ за это спасибо. Ты со мной на башню поднимешься, а я тебѣ хорошее шелковое платье куплю. Шестьсотъ французскихъ четвертаковъ жертвую, даже семьсотъ… Покупай такое платье, чтобы быкъ забодалъ, чтобы всѣ наши знакомыя дамы въ Петербургѣ въ кровь расчесались отъ зависти. Только ты, голубушка Глаша, не спяться, не спяться пожалуйста, — бормоталъ Николай Ивановичъ, слѣдуя за женой.
XXIX
Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна бродили по парку выставки, любовались фонтанами, останавливались передъ кіосками и заходили въ нихъ, ничѣмъ особенно въ отдѣльности не поражаясь, зашли и въ антропологическій музей, посмотрѣли на манекены, представляющіе бытъ народностей, наконецъ Глафира
Семеновна сказала:
— А только и Парижъ-же! Говорятъ, парижскіе моды, наряды, а вотъ бродимъ, бродимъ и ничего особеннаго. Нарядовъ-то даже никакихъ не видать. Самыя простыя платья на дамахъ, самыя простыя шляпки, простые ватерпруфы. У насъ иная горничная лучше вырядится на гулянье, а вѣдь здѣсь выставка, стало быть, гулянье. Право, я даже лучше всѣхъ одѣта. Вотъ онъ, хваленый-то модный Парижъ!
— Правда, душечка, правда. И я то-же самое замѣтилъ; но не попали-ли мы съ какого-нибудь чернаго входа, гдѣ только такому народу допущеніе, который попроще? — отвѣчалъ Николай Ивановичъ. — Можетъ быть, тамъ настоящія-то модницы, указалъ онъ на Сену.
— А по улицамъ-то Парижа мы ѣхали, такъ развѣ видѣли какихъ-нибудь особенныхъ модницъ? Все рвань. Простенькія платья, грошевыя шляпки. Думала, что-нибудь эдакъ на бокъ, на сторону, съ перьями, съ цвѣтами, съ птицами, а рѣшительно ничего особеннаго. Даже и экипажей-то хорошихъ съ рысаками на улицахъ не видѣли. Нѣтъ, что это за парижскія модницы! Срамъ.
— А вотъ какъ-нибудь вечеромъ въ театръ поѣдемъ, такъ, можетъ быть, тамъ увидимъ. Но я увѣренъ, что тамъ, за рѣкой, публика наряднѣе. Просто мы не съ того подъѣзда, не съ аристократическаго на выставку попали.
— А насчетъ красоты-то французской… — продолжала Глафира Семеновна. — Вотъ у насъ въ Петербургѣ всѣ ахаютъ: «ахъ, француженка! Ахъ, шикъ! Ахъ, граціозность! Француженки пикантны! Француженки прелесть!» Гдѣ она, прелесть-то. Гдѣ она, пикантность-то? Вотъ ужъ часа два мы на выставкѣ бродимъ, и никакой я прелести не нахожу. Даже хорошенькихъ-то нѣтъ. Такъ себѣ обыкновенныя дамы и дѣвицы. Вонъ какая толстопятая тумба идетъ! Даже кособрюхая какая-то. Не старая женщина, a на видъ словно ступа.
— Да, можетъ быть, это нѣмка, — замѣтилъ Николай Ивановичъ.
— Зачѣмъ-же нѣмка-то въ Парижъ затесалась?
— A зачѣмъ мы, русскіе, затесались?
— Нѣтъ, ужъ ты только любишь спорить. Конечно-же, нѣтъ хорошенькихъ, даже миленькихъ нѣтъ. Ну, покажи мнѣ хоть одну какую-ни-будь миленькую и шикарную?
— Да, можетъ быть, миленькія-то и шикарныя француженки давно уже на выставку насмотрѣлись и она имъ хуже горькой рѣдьки надоѣла. Вѣдь выставка-то съ весны открылась, а теперь осень! Ну, да я увѣренъ, что мы на той сторонѣ рѣки и модницъ, и хорошенькихъ, и пикантныхъ увидимъ, — рѣшилъ Николай Ивановичъ и прибавилъ:- Однако, Глаша, ужъ пятый часъ, и я ѣсть хочу. Надо поискать, гдѣ-бы пообѣдать. Мы читали въ газетахъ, что на выставкѣ множество ресторановъ, а пока я еще ни одного не видалъ. Должно быть, на той сторонѣ они. Пойдемъ на ту сторону. Вотъ мостъ. Кстати на той сторонѣ и Эйфелеву башню вокругъ обойдемъ. Нельзя-же, надо хоть снаружи-го ее сегодня вблизи осмотрѣть. Осмотримъ башню и сыщемъ ресторанъ.
Глафира Семеновна посмотрѣла на мужа и сказала:
— Не пойду я съ тобой въ ресторанъ.
— Это еще отчего? Да какъ-же голоднымъ-то быть? Вѣдь у меня ужъ и такъ брюхо начинаетъ подводить.
— Ну, и пусть подводитъ, а я не пойду.
— То-есть отчего-же это? Отчего? Вѣдь и ты-же проголодалась.
— А коли проголодалась, то вотъ какъ пріѣдемъ домой, то пошлю за булками и за ветчиной и наѣмся, а въ ресторанъ съ тобой не пойду.
— Да по какой причинѣ?
— Очень просто. Вспомни, что ты говорилъ давеча насчетъ ресторана? Какую такую ѣду ты хотѣлъ спрашивать въ ресторанѣ?.. Вотъ изъ-за этого и не пойду.
— Ахъ, это насчетъ жареной-то лягушки? Да я сегодня не буду ее требовать. Я передъ отъѣздомъ изъ Парижа ужъ какъ-нибудь понатужусь и съѣмъ жареную лягушиную лапу, и тогда я пойду въ ресторанъ одинъ, безъ тебя.
— Врешь, врешь. Выпьешь лишнее, такъ и сейчасъ спросишь. Я тебя знаю. Ты пьяный какую угодно гадость съѣшь. Видѣла я разъ, какъ ты пьяный въ Петербургѣ у татаръ въ ресторанѣ поспорился съ пріятелями на пари и у живого налима голову отгрызъ.
— Такъ вѣдь тогда всѣ чудили. Пентюковъ выпилъ водки съ уксусомъ, прованскимъ масломъ и съ горчицей, а я потребовалъ живого налима. Нѣтъ, Глаша, я пошутилъ, я не стану сегодня лягушки требовать. Это я когда-нибудь одинъ, безъ тебя.