Страница 25 из 74
— Рюссъ, братъ, рюссъ, — прибавилъ Николай Ивановичъ. — Да погоняй хорошенько. Что, братъ, словно по клювку ѣдешь. Погоняй. На тэ или, какъ тамъ у васъ, на кофе получить. Мы, рюссъ, любимъ только поторговаться, а когда насъ разуважатъ, за за деньгами не постоимъ.
— Ну, съ какой стати ты все это бормочешь? Вѣдь онъ все равно по-русски ничего не понимаетъ, — сказала Глафира Семеновна.
— А ты переведи.
— Алле… Алле витъ. Ву дононъ пуръ буаръ. Бьенъ дононъ.
— Oh, à présent je sais… je co
— Ахъ, вотъ Опера-то! Николай Иванычъ, это, Опера. Смотри, какой любезный извозчикъ… Мимо чего мы ѣдемъ, разсказываетъ, — толкнула мужа Глафира Семеновна и прибавила: — Такъ вотъ она, Опера-то. Здѣсь, должно быть, недалеко и Кафе Ришъ, въ которомъ графъ Клермонъ познакомился съ Клементиной. Она была танцовщица изъ Оперы.
— Какой графъ? Какая Клементина? — удивленно спросилъ Николай Ивановичъ жену.
— Ты не знаешь. Это я изъ романа… Эта Клементина впослѣдствіи въ конецъ разорила графа, такъ что у него остался только золотой медальонъ его матери, и этотъ медальонъ…
— Что за вздоръ ты городишь!
— Это я про себя. Не слушай… Да… Какъ пріятно видѣть тѣ мѣста, которыя знаешь по книгамъ.
Извозчикъ, очевидно, уже ѣхалъ не прямо на выставку, а колесилъ по улицамъ, и все разсказывалъ, указывая бичомъ:
— Notre-Dame… Palais de Justice…
— И Нотръ-Дамъ знаю… — подхватывала Глафира Семеновна. — Про Нотръ-Дамъ я много читала. Смотри, Николай Иванычъ.
— Да что тутъ смотрѣть! Намъ-бы скорѣй на выставку… — отвѣчалъ тотъ.
Извозчикъ выѣхалъ на бульвары.
— Итальянскій бульваръ… — разсказывалъ онъ по-французски.
— Ахъ, вотъ онъ, Итальянскій-то бульваръ! — восклицала Глафира Семеновна. — Этотъ бульваръ почти въ каждомъ романѣ встрѣчаешь. Смотри, Коля, сколько здѣсь народу! Всѣ сидятъ за столиками за улицѣ, пьютъ, ѣдятъ и газеты читаютъ… Какъ-же это полиція-то позволяетъ? Прямо на улицѣ пьютъ. Батюшки! Да и извозчики газеты читаютъ. Сидятъ на козлахъ и читаютъ. Стало быть, все образованные люди. Николай Иванычъ, какъ ты думаешь?
— Да ужъ само собой, не нашимъ рязанскимъ олухамъ чета! А только, Глаша, ты вотъ что… не зови меня теперь Николаемъ Иванычемъ, а просто мусье Николя… Парижъ… ничего не подѣлаешь. Въѣхали въ такой знаменитый французскій городъ, такъ надо и самимъ французиться. Съ волками жить — по-волчьи выть. Все по-французски. Я даже думаю потомъ въ какомъ-нибудь ресторанѣ на французскій манеръ лягушку съѣсть.
— Тьфу! Тьфу! Да я тогда съ тобой и за столъ не сяду.
— Ау, братъ! Назвался груздемъ, такъ полѣзай въ кузовъ. Ужъ французиться, такъ французиться. Какъ лягушка-то по-французски?
— Ни за что не скажу.
— Да не знаешь, оттого и не скажешь.
— Нѣтъ, знаю, даже чудесно знаю, а не скажу.
— Ну, все равно, я самъ въ словарѣ посмотрю. Ты думаешь, что мнѣ пріятна будетъ эта лягушка? А я нарочно… Пускай претитъ, но я понатужусь и все-таки хоть лапку да съѣмъ, чтобы сказать, что ѣлъ лягушку.
— Пожалуйста, объ этомъ не разговаривай. Такъ вотъ они какіе бульвары-то! А я ихъ совсѣмъ не такими воображала. Бульваръ де-Капюсинъ. Вотъ на этомъ бульварѣ Гильомъ Безюше, переодѣтый блузникомъ, въ наклеенной бородѣ, скрывался, пилъ съ полицейскимъ коммисаромъ абсентъ, а тотъ никакъ не могъ его узнать.
— Ты все изъ романовъ? Да брось, говорятъ тебѣ!
— Ахъ, Николай Иванычъ…
— Николя, — перебилъ Николай Ивановичъ жену.
— Ну, Николя… Ахъ, Николя! да вѣдь это пріятно. Удивляюсь только, какъ Гильомъ могъ скрываться, когда столько публики! Вотъ давеча извозчикъ упоминалъ и про Нотръ-Дамъ де-Лоретъ… Тутъ жила въ своей мансардѣ Фаншетта.
— Фу, ты пропасть! Вотъ бредитъ-то!
Обвозивъ супруговъ по нѣсколькимъ улицамъ, извозчикъ повезъ ихъ на набережную Сены. Глафира Семеновна увидала издали Эйфелеву башню и воскликнула:
— Выставка!
Въ экипажъ на подножку начали впрыгивать уличные мальчишки, предлагая купить у нихъ билеты для входа на выставку.
— Тамъ купимъ. На мѣстѣ купимъ. Можетъ быть, у васъ еще какіе-нибудь фальшивые билеты, отмахивался отъ мальчишекъ Николай Ивановичъ.
Извозчикъ подвозилъ супруговъ къ выставкѣ со стороны Трокадеро.
XXVIII
Съ Трокадеро около входа на выставку было громадное стеченіе публики, подъѣзжавшей въ экипажахъ и омнибусахъ. Все это быстро бѣжало ко входу, стараясь поскорѣе встать въ хвостъ кассы. Въ кассѣ, однако, не продавались, а только отбиралась билеты; купить-же ихъ нужно было съ рукъ у барышниковъ, мальчишекъ или взрослыхъ, которые толпою осаждали каждаго изъ публики, суя ему билеты. Дѣло въ томъ, что послѣ выпуска выставочнаго займа, къ каждому листу котораго прилагалось по 25 даровыхъ билетовъ для входа на выставку, Парижъ наводнился входными выставочными билетами, цѣна на которые упада впослѣдствіи съ франка на тридцать сантимовъ и даже менѣе. Когда Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна вышли изъ экипажа, ихъ также осадили барышники, суя билеты. Кто предлагалъ за сорокъ сантимовъ, кто за тридцать, кто за двадцать пять, наперерывъ сбивая другъ у друга цѣну.
— Не надо, не надо! — отмахивался отъ нихъ Николай Ивановичъ и сталъ разсчитываться съ извозчикомъ. — Сколько ему, Глаша, дать? Сторговались за полтора четвертака, — сказалъ онъ женѣ.
— Да ужъ дай три четвертака. Хоть и извозчикъ, а человѣкъ любезный, по разнымъ улицамъ насъ возилъ, мѣста показывалъ.
Николай Ивановичъ далъ три франка, извозчикъ оказался очень доволенъ, снялъ шляпу и проговорилъ:
— Oh, merci, monsieur… A présent je vois, que vous êtes les vrais Russes [12]…
— Батюшки! Хвостъ-то какой у входа! — воскликнула Глафира Семеновна. — Становись скорѣе, Николя, въ хвостъ, становись. Это ужасъ, сколько публики. А барышниковъ-то сколько, продающихъ билеты! И вѣдь то удивительно — на глазахъ полиціи. Сколько городовыхъ, и они ихъ не разгоняютъ. Вонъ городовой стоитъ.
Они встали въ хвостъ и проходили мимо городового. Городовой предостерегалъ публику насчетъ карманныхъ воришекъ и поминутно выкрикивалъ:
— Gardez vos poches, mesdames, gardez vos poches, messieurs [13]…
— Глаша! Что онъ говоритъ? — поинтересовался Николай Ивановичъ.
— Да кто-жъ его знаетъ!
— Ну, вотъ… А вѣдь это уличныя слова; хвасталась, что уличныя слова знаешь.
Минутъ черезъ пятнадцать супругамъ, стоявшимъ въ хвостѣ, удалось достигнуть кассы.
— Vos billets, monsieur, — возгласилъ контролеръ.
— Иль фо ашете. Ну навонъ па ле билье, — отвѣчала Глафира Семеновна за мужа. — Комбіенъ аржанъ?
— Мы не продаемъ билетовъ. Вы должны были купить на улицѣ. Вернитесь, — сказалъ контролеръ, пропустилъ супруговъ за рѣшетку во входную калитку и тотчасъ-же вывелъ ихъ обратно въ выходную калитку.
— Глаша! Что-же это значитъ? — воскликнулъ Николай Ивановичъ, очутившись опять на улицѣ.
— Не пускаютъ безъ билетовъ.
— Да ты-бы купила въ кассѣ.
— Не продаютъ.
— Какъ не продаютъ? Что мы за обсѣвки въ полѣ! За что-же такое стѣсненіе? Что-же это наши деньги хуже, что-ли!
— Не знаю, не знаю… Экуте! Что-же это такое! Ну вулонъ сюръ лекспозиціонъ! Ну вулонъ ашете билье — и намъ не продаютъ! — возмущалась Глафира Семеновна. — Билье, билье… Гдѣ-же кунить? У ашете?
Она размахивала даже зонтикомъ. Къ ней подошелъ городовой и сказалъ по-французски:
— Купите вотъ у этого мальчика билеты — и васъ сейчасъ впустятъ. Безъ билета нельзя.
Онъ подозвалъ мальчишку съ билетами и сказалъ:
— Deux billets pour monsieur et madame.
— Ну, скажите на милость! Даже сами городовые поощряютъ барышниковъ! У насъ барышниковъ городовые за шиворотъ хватаютъ, а здѣсь рекомендуютъ! — восклицала Глафира Семеновна.