Страница 57 из 85
— Выходит, для себя не видишь выхода?
— Нет!
— А может, ты просто боишься остаться без мужа? — спросил Петухов.
— Вы что имеете в виду? Мужчину боюсь потерять в Андрее? Так мы с ним уже больше года не спим в одной постели. Он заразил меня лобковыми вшами. Когда я его упрекнула, всю вину на меня свалил, сказал, что здесь, в больнице, подхватила и его испачкала. С того дня мы спим в разных постелях, и к себе Андрея не подпускаю.
— Понятно! Хотя ни черта не пойму, зачем с ним мучаешься? — нахмурился Юрий Гаврилович.
— Вот потому хотела повеситься, чтоб и себе, и всем другим руки развязать. Ну нет другого выхода! Нет его! Не помешайте мне один раз. Не заметьте, не следите, не выдергивайте. Дайте мне успокоиться! Умоляю вас! Я рассказала голую прав-
ду! Хоть кто-нибудь, пощадите, отпустите меня! Я устала от ненависти и зла! Дайте моей душе вздохнуть светло и свободно. Не в жизни радость, люди! А в том тепле, что отнято и не вернется! Как жить среди проклинающих? Это все равно что находиться средь убийц и при том прикидываться дурой. Но нет, с меня хватит! Я и впрямь дура, но все ж не настолько, чтоб ничего не понимать.
— Римма, а у тебя есть подруги, которые могли бы поговорить с матерью?
— Зачем? Во-первых, она им не поверит. Потому что оснований нет. При ней Андрей со свекрухой ходят передо мной на цирлах.
— А почему она не навестит вас в больнице?
— Стыдится меня и заведения, где лечусь.
— Если мы пригласим ее? Поговорим все вместе? — предложил Бронников.
— О чем?
— Чтоб взяла вас к себе с дочкой!
— Я не пойду. У нас разное отношение к жизни, людям.
— Пусть как мать поможет купить жилье! Постепенно вернете ей долг.
— Замучает попреками!
— Клянусь, слова не скажет в укор. Это я на себя возьму! — пообещал Юрий Гаврилович.
— Она уроет Андрея со свекрухой и попадет в тюрьму из-за них. Я этого боюсь и не хочу.
— Пальцем не тронет! Даю слово!
— Вы что, волшебник? Да вы просто не знаете мою мать, иначе никогда такое не обещали б!
— Не пытайся нас напугать! Оглядись вокруг, посмотри рядом. Вот с кем приходится общаться, и причем каждый день! И ничего! Получается! — улыбался Петухов.
Римма согласно кивнула головой и добавила тихо:
— Все ж моя — человек особый! Прежде чем говорить с ней, даже водители крестятся. Она ни с кем, кроме себя, не посчитается. Об одном прошу, каким бы ни был исход разговора, на меня не обижайтесь, ведь я вас предупредила…
Елизавета Николаевна быстро подняла трубку. И, услышав, кто и откуда ей звонит, спросила удивленно:
— А чего из-под меня нужно?
— Ваша дочь находится у нас на лечении. Или не интересно матери знать о здоровье Риммы, о результатах наблюдений? Вы, между прочим, могли бы помочь ей побыстрее встать на ноги, избавиться от недуга навсегда! — говорил Юрий Гаврилович.
— Не сушите мне мозги! Римку я возила в Москву к профессуре. И главный псих, вот мать его, забыла фамилию, так и вякнул, что навязчивость самоубийства — болезнь века! Ею теперь болеют многие люди! Вот и мою дуру достало! Мол, натура у нее тонкая, а время и люди — жестокие. Нет стыковки и гармонии. Короче, крыша сорвалась от всех окружающих еще с детства! Натура у Римки особая. Потому пиздец! Не жилец она на этом свете!
— Ошибся ваш светило. Все не совсем так!
— Короче, у меня нет время на пустую трепотню! Чего хочешь? Говори.
— Увидеться с вами нужно!
— Для чего?
— Очень серьезный разговор к вам есть.
— А мне он нужен?
— Если вы дорожите дочерью, значит, необходим!
— Вот черт! За самую жилу ухватил! Ну, давай свидимся! Только я днем не могу. Минуты свободной нет. Пока всех своих хануриков тряхну за задники и передники, глядишь, уж полночь!
— Об этой встрече не я, вы должны просить. Римма для меня такая же больная, как и другие, а вам она — дочь, — терял терпение от наглости бабы Бронников.
— Тебе чего, бабки нужны на ее лечение? Давай вякни — сколько? Водила привезет.
— Мне с вами увидеться нужно для разговора… Если днем не можете, назовите удобное для вас время, и мы решим, — предложил главврач.
Елизавета Николаевна долго не раздумывала:
— Давайте увидимся хоть завтра, только не в психушке! Туда я не приду, хоть стреляйте меня, понятно?
— А где? — растерялся Юрий Гаврилович.
— В любом кабаке! Мало их, что ли, в городе?
— Я не хожу по ресторанам!
— Да не ссы! Счет я оплачу! — услышал в ответ пренебрежительное.
— Там не поговорить. А причина серьезная! Не для обсуждения в застолье!
— Тогда ко мне намыливайся! — назвала адрес. И хлопнула трубкой поспешно.
В означенное время Юрий Гаврилович с Иваном подошли к трехэтажному коттеджу, позвонили прямо от ворот. Им открыла женщина лет сорока. И на вопрос, она ли Елизавета Николаевна, ответила, указав на коттедж:
— Хозяйка дома! Ждет! Проходите! — провела через двор в прохладу дома.
— А вы даже вдвоем? Не решились ко мне поодиночке возникнуть? Испугались? То-то и оно! Поизвелись нынче мужики-соколы! Обеднела, обнищала на них матушка Русь! Нынче у мужиков одни огрызки меж ног болтаются. Бабу обнять некому! Так вот и маюсь несогретая! — Встала навстречу врачам.
Увидев ее, Петухов невольно к двери попятился. Не по себе стало. И лишь Бронников не дрогнул. Остался как монолит, даже поцеловал руку хозяйке, сделал комплимент, мол, никакая иная женщина не смогла бы так ярко и сочно представить Россию, как Елизавета Николаевна!
Та расплылась в счастливой улыбке, предложила гостям присесть.
Юрий Гаврилович рассказывал о Римме, осторожно подходил к сути. Внимательно следил за хозяйкой дома. Она слушала, не перебивала, не задавала пустых вопросов.
Беспечная улыбка исчезла с лица, женщина сидела напряженно, вцепившись в подлокотники кресла. Голубые ее глаза посерели, капризные губы вытянулись в побледневшую полосу.
— Выходит, меня все годы охмуряли? Пять лет измывались над Римкой и вешали лапшу на уши, какие благородные, ну прямо-таки святые, что, несмотря на дочкины болезни, они возятся с ней, и лечат, и любят!
— Какая там любовь, помилуйте! Он уже другую женщину в дом привел и живет с ней. На глазах Оксаны. Ее, вашу Римму, считают орудием для добывания денег. Сказать почему? Они знают, что внучку при живом отце и без его согласия вам не отдадут. Таков закон.
— Вот они получат Оксану! — отмерила баба по плечо и сказала: — Завтра заберу ее у них. И больше не увидят ни дочку, ни внучку. Не то дышать отучу этих отморозков! Они со мной игру затеяли? Зря! Я никогда не проигрываю. И они в этом убедятся. Оба взвоют в одной моей лапе. Я этого Андрея так впрягу, он неграм позавидует.
Сцепила кулаки, заходила по комнате тучей.
— Нет! Ну это ж что? Меня решили наколоть? Тряхнуть захотели? Да я так скручу! Обоих блядей за жопы! — Сверкнули молнии в глазах. — И эта дура молчала! Она боялась, мандавошка. Какой-то козел посмел глумиться над моей дочкой! Ну, берегись, падла!
Елизавета то садилась в кресло, то подскакивала и опять бегала по комнате. Вот она вызвала горничную, коротко спросила ее о чем-то, позвала гостей в столовую, открыла в нее двери, врачи увидели накрытый стол, но отказались, сославшись на позднее время и усталость.
— Жаль! Ну да ладно! Завтра к вам нагряну. Надо с дочкой переговорить. Найдете нам угол или отдадите мне ее до вечера?
— Поговорите в больнице!
— Не доверяете мне Римму? — нахмурилась баба.
— Говорить с ней надо осторожно, тихо.
— Я шепотом не дышу! Чего меня учите, как с ней дышать? Она моя! Знаю, как в ней человека разбудить, сдерну с колен, заставлю жить, чтоб об такого козла Андрея грязную обувку по-гребовала вытереть! Мужик выискался, туды его мать! — кипела ярость. — А вам, мужики, спасибо великое, что не дали охмурить и вогнать мою девку в могилу. На это надо было насмелиться!
Указала на две громадные сумки, появившиеся в прихожей: