Страница 51 из 85
— Скорая смерть — подарок. Не мучаясь, ушел, как в награду за пережитое, — сказал Юрий Гаврилович.
— Может, ты и прав, только тот мужик много моложе меня. Ни пожить, ни порадоваться не успел, трое его детей осиротели. И жена до сих пор вдовствует. Выходит, любила. Значит, было за что!
— Знаешь, вот я чувствую, когда меня не станет, Томка не будет убиваться долго. Устала она со мной. Вечные заботы, нехватки, безденежье измотали бабу. Ну что за дела, если купить новые колготки уже проблемно. О крупных вещах я и не говорю. Сразу дыра в бюджете, надо экономить на еде. А как ужмешься больше? На чем? И так пачку масла неделю едим. Хуже просто некуда! — жаловался Бронников.
— А мне разве легче? Уборщица увидела, что я не обедаю, давай подкармливать. То горячую картошку с огурцами поставит передо мной, то грибы. Я сколько раз отказывался, неловко было, так они вместе со сторожем наседали: «Ешь, и все на том! Нечего базарить. Принесли не купленное, а свое, что в огородах выросло. От того отказываться грех!»
Или заварят лесной чай. Тоже угощают. С вареньем иль медом. Понимаешь, мне теперь дали полставки судмедэксперта. Вроде больше стал получать. Но поверишь, жить не легче. Та прибавка по нынешним ценам и незаметна, — понурил голову Сидоров и продолжил: — Хотел и я дачей заняться. Ну, знаешь, за городом давным-давно участок взял. И посадили мы на своих шести сотках картошку, капусту, лук. Я все лето вечерами там возился. Полол, поливал, окучивал, удобрял, опрыскивал. А осенью приехал убрать урожай, а на участке пусто. Кто-то помог… Поверишь, я взвыл. Сколько раз на участке резал руки, потом на работу шел, к трупам. Руки, пальцы нарывали. Бывало, ночами не спал от боли. И только мечтал, что в эту зиму мы не будем покупать овощи — свои соберем. Помогало мне это стерпеть боль! Но ты можешь себе представить, как я выл на пустом участке?! С тех пор на дачу не хожу.
— А зря! У меня тоже такое случилось года четыре назад. Я завел там собак. Трех кобелей. И как только ехать, набираю объедки от больных в ведро и везу. Прикормил. С тех пор они участок охраняют, никого из воров не подпускают к огороду. И весь урожай цел.
— Ну я-то где возьму жратву? — вздохнул Петрович.
— В любой столовой отходы остаются.
— Да что ты, Юр! Теперь нигде ничто не пропадает.
— Тогда у нас бери. В столовой мужского корпуса.
— А что? Там их не уносят?
— Одни мужики работают. Этим не до отходов, — отмахнулся Бронников и заметил: — За осень и зиму прикормишь собак, а весной уже готовые сторожа будут!
— А если вместо собак бомжи прикормятся?
— Нет! Эти отходы они жрать не станут! Зато для псов — подарок. Ты начни! Не теряй время!
…Друзья стали чаще видеться. Юрий Гаврилович и впрямь вскоре переехал работать в другое место, в отремонтированные корпуса в зеленой зоне. Раньше тут был санаторий для военнослужащих. Но в последние три года никто сюда не приезжал и корпуса остались бесхозными, стали понемногу ветшать, их содержание легло бременем на казну. И руководство города отдало санаторий под психоневрологическую больницу. Вовсе не потому, что в корпусах не было другой нужды, просто достал Бронников своими жалобами всех до единого. В последнее время и вовсе разошелся.
Пригрозил, что выведет всех больных и те, кого не заберут в семьи, будут жить на улице. И весь город будет знать о причине. Помимо того, пообещал подключить прессу. Эти, конечно, не упустят жареные факты, слетятся вороньем. Попробуй их разгони, ославят, опозорят на весь свет.
А то, что Юрий Гаврилович держит свое слово, город знал. Уважали этого человека горожане и не позволяли себе шуток в адрес профессии.
Многие деляги от городской накипи удивлялись, что, работая в такой должности, Бронников остается в бессребрениках.
«Он сам стебанутый, не иначе! Морились у него законники. Мог поиметь с них кучеряво. Но не скентовался. Сколько элитных сопляков мог за баксы от армии спрятать? Тоже не стал. Все равно их прикрыли другие, умные. А этот так и ходит вывеской магазина уцененной одежды. Одно слово — псих, а не мужик!»
Городская молодежь смотрела на Бронникова с удивлением: «Чудак или лопух? Мог бы дышать классно, иметь тачку. Так нет, пехом тащится!»
«Зато спокойно спит!» — встревала в разговор какая-нибудь старушенция.
«Брысь, плесень! Хороший сон у покойника! Пока мужик живой — шевелиться должен. Иначе на поминки не наскребет».
Все эти разговоры слышал Юрий Гаврилович. Но жить иначе не мог. Слишком много лет проработал он именно так. Меняться, подстраиваться под нынешнее время он припоздал, да и желания такого не возникало.
— Юрка, мне кажется, когда мы умрем, дети похоронят нас в старых спальных мешках. На гроб не соберут, — грустно заметила жена.
— Ну и что? Зато мы снова станем молодыми. Будем слушать соловьев, встречать весну в черемуховых зарослях, и я снова буду просить тебя стать моей женой! Ты согласишься? — обнимал Тамару.
— Чудик мой! Куда ж от тебя денусь? Ведь должен кто-то любить и тебя…
— Мне не нужна другая, только ты, моя единственная, самая терпеливая и лучшая на свете!
И просыхали слезы на щеках женщины. Ее любит муж, самый дорогой человек! А коли так, зачем грустить? Жизнь изменчива, зато любовь постоянна.
Юрий Гаврилович был всегда одинаков — и на работе, и дома. Он не любил скандалов, грубостей и обидных слов. Терпеть не мог криков. И в больнице старался поддерживать тишину. Вот и в этот день немного припоздал на работу, а его уже ждут в коридоре. Отец Наташки пришел. Бронников провел человека в кабинет. Предложил присесть и спросил:
— Пригласим Наташу или сами поговорим?
— Пока наедине пообщаемся, — ответил человек. — Как теперь моя девочка? Расскажите о ней. Я не знаю ее, хотя Наташка — мой ребенок. Уж так сложилась жизнь, поймите правильно.
— Хороший ребенок! Главное, очень чистый!
— Спасибо. Это самое дорогое…
— Она очень добра и отзывчива, сентиментальна и скромна. Хотя много горя познала, ни врать, ни воровать не стала. Она умеет понять чужую боль, способна утешить и полюбить, умеет поделиться, посочувствовать. Никогда не притворяется и не льстит. Девочка честная и прямая. Что думает, то и скажет, незлопамятна. Умеет ценить и откликается на доброе. Хватит с вас? Будь у меня таким родной ребенок, я гордился б им. Скажу без преувеличения: она очень смышленая и спо
собная девочка, тянется ко всему новому, общается с теми, у кого может почерпнуть что-то полезное. Да, она не станет обзаводиться хороводом подруг-ровесниц, их она давно переросла, и будет дружить с людьми много старше себя. Такова Наталья. Я не хвалю, лишь вкратце рассказал о ней, — вздохнул Бронников.
— Как ее здоровье?
— Знаете, Анатолий, суд, конечно, не прошел бесследно. Девчонка попереживала. Она снова столкнулась с прошлым и многое узнала, о чем раньше не догадывалась. И у нее, понятное дело, возникло к вам много вопросов и претензий.
— Каких? Я-то в чем виноват?
— А кто, кроме вас? Вы родной отец! Почему столько времени не забирали ее у Софьи? Почему не навещали, не интересовались дочкой, не давали знать о себе, ни разу не попытались увидеться и поговорить с ней с глазу на глаз? Ни разу не вступились и не защитили свою дочь?
— Я и теперь не уверен, моя ли она.
— Наташа — ваша копия. Случайно таких совпадений не бывает. Вам стоит увидеть ее.
— Я пришел посоветоваться. Окончательно для себя еще ничего не решил.
— Это ваша проблема. Но через пару лет уже не вы, Анатолий, станете решать, а Наташка будет думать, нужно ли ей идти к вам. Она не из робкого десятка, сумеет прожить самостоятельно, ко многому приучена. Я не выталкиваю и не навязываю ее вам. Но девчонка уже сейчас полноценно помогает санитаркам, без просьб, сама. Она не лентяйка, не белоручка. Не вам, а ей стоит опасаться перемен. Наталья не игрушка. И если вы захотите забрать дочку, ее условия жизни не останутся бесконтрольными. Это точно. До самого совершеннолетия к вам ежемесячно станут наведываться комиссии.