Страница 86 из 97
—
Земля тибе пухом, вечная тибе память. Спи спокойно. Верно, мой век тож не долог. Прими тады не отворотясь, — поклонился могиле лесник.
Всю дорогу до самого дома Макарыча бил озноб. Он не знал, не ведал, как кричало посеревшее в горе его лицо. Как сдавший за эту ночь, он и сам походил на древнего старика. Не видел ничего вокруг. Часто закрывал лицо руками, что-то шептал. Ругал кого-то. Проклинал неверную судьбу, что дарит Бог без разбору людям. Обижая одних ни про что. Награждая других безмерно и не к месту.
—
Лишь на суде твоем все равны станем. Сам поймешь, каво обшел, каво лихом без меры дарил. Нешто Акимыч заслужил судьбу полыннаю? Ить радостев ен в жисть не видывал. А к погибели едины кручины ты послал старому, — упрекал Макарыч Бога.
Внезапно он оглянулся, почуяв, что за телегой бежит кто-то. И вскрикнул от удивления. Черная, худая, бежала по дороге, высунув язык, собачонка Акимыча. В прошлый приезд старик сказал, что загуляла она, а может, сгинула где. Тут же, едва живая, она изо всех сил пыталась не отстать от телеги.
Макарыч осадил коня. Шельма, поняв, запрыгнула в телегу. Прижалась к леснику. Заскулила, спрятав морду в ладонь Макарыча.
—
Осиротели мы с тобой.
Собака подняла на лесника мокрые глаза. Снова зарылась к нему в руку. Ее тоже трясло.
—
Не голоси теперича. Живова ево судьбина
не
пожалела. Отшедшему ничьей жали не надобно.
Макарыч все погонял коня. Проехал село рысью: торопился домой.
Марья топила печь. Услышав скрип телеги, засеменила навстречу.
—
Примай постояльца. Память Акимычеву.
— ?..
—
Помер ен.
Марья охнула, схватилась за сердце. Макарыч испуганно выскочил из телеги.
—
Мать, голубка моя! Ты-то хочь мине пожалкуй. Не изводись. На што нынче убиватца? Усе там будем. Ты про сибе подумай. Поберегись. Кабы возвернуть старова мог…
—
Когда он кончился?
—
Не ведаю. К могиле ужо поспел. Она осела. Знать, по зиме погребли.
—
Ох, горюшко. Помяни его сегодня.
—
Я ж поехал про победу ему просказать.
Война-то покончилась.
—
Слава тебе, Господи.
—
Обрадовать хотел, ан припоздал.
—
Не твоя то вина, отец. Судьба все.
—
Планида у Акимыча и впрямь сиротская.
—
То верно…
Макарыч отвел коня в сарай. И, кликнув Шельму, вошел в зимовье. Перекрестившись на образа, к столу сел. Вздохнул, будто с возвращением в дом снял с плеч тяжелую ношу. Он мысленно здоровался с каждым углом. С каждой половицей.
Марья торопливо накрывала на стол.
—
Сядь, Марьюшка, хочь по гляну на тибе.
Побудь вот так спокойно. Не тормошись, — удерживал жену Макарыч.
А когда выпил лесник за упокой души Акимыча, снова погрустнел.
—
От Кольки ничево не было? — пыталась
растормошить Марья мужа.
—
К Акимычу ехал вон, получил: «Живой, здравай, вышли денег». И все. Денег послал, отписывать не схотелось, — не сумел умолчать Макарыч. Женщина вздохнула. — В обрат кады ехал, на пошту не свернул. Привезуть, ежли ишо чево пришлеть.
—
Сам хоть бы приехал. Глянуть бы.
—
Схочит — приедит. Нет — Бог с им.
—
Могилу деда наведал бы.
—
Ево туды не заташшишь.
— ?..
—
Живова не почитал. Осрамил. Мертвай Кольке и вовсе не надобен.
—
Может, сговорим?
—
Не стоит Акимыча гневить. Силком на погост не возют.
—
Душа же должна в нем быть. Дед же, что ни говори.
—
У всех душа, да у кажнова со свово конца. Мерекаю, в той науке Колька вконец сбалуетца. Ну да бес с им. Подмогать ему буду, сколь сил моих достанит. Но, чую, бесово в ем нутро. Не Акимычево.
—
Я тебе об этом говорила.
—
Про деньгу стребовал, про деда запамятовал.
Да
вно заведомо схоронил.
—
То из-за отца Колька таким уродился, —
выдохнула Марья.
Лесник лишь рукой махнул безнадежно.
А через несколько дней они оба ушли в тайгу. Макарыч постепенно приучал к ней жену. В глухомань не вел. Отсаживали молодь неподалеку от зимовья. Очищали участок от коряг, пней, сухостоя. Вдвоем у них все ладилось быстро. За месяц управились. Осталась лишь речка. Ее надо было освободить от заторов, чтоб рыба на нерест спокойно шла. Лесник было решил сам с этим управиться. Но Марья не согласилась остаться в одиночестве.
Прошли еще две недели. Марья с мужем решили возвращаться поутру домой. И не торопились.
Лесник поймал на уху хариусов. Марья костер поддерживала. Готовила к ночлегу шалаш. Макарыч почистил рыбу, бросил в котелок и, сев у огня, грелся.
—
Об такой жисти не мыслил я на каторге.
Выпало, сядим миром мужичьим и кажнай про свою задумку сказываит. Как наперед на воле жисть начнет. Книжник, тот все про науку буровил. А ишо про жратву. Загранишнаю. С кандибобирами. Как зачнет, пес, про хранцузкую жратву молоть, у нас аж слюни до колен бегли. А в брюхи кошки по-скорбному выли. Книжнику што? В ем спина с животом давно срослись. Нам-то како было? По ночам всякие марципаны да птичье
мо
локо снились. А другой был с хмельнова краю. Все про вино ихнее трепалси. Мол, в жару ево заместо воды там хле
щ
уть. С самово мальства. Потом в их живуть подолгу.
—
За что он в каторгу попал?
—
Вором был.
—
Чево крал?
—
Девку! Богатаю! А она запродана была. Другому. Ево словили. Пришибить хотели. Да жаль поимели. Девку возвернули. А ево упекли по этапу.
—
Батюшки, а на что девок красть? Или их на свете мало?
—
И я про то ж ево выведывал. Срамил. Аль, говорил, нехваток их? Приезжай в наши места. Первую сосватаишь. За милу душу пойдеть. Благодарствовать станит.
—
А он?
—
Сказывал: девку оне приглядывають, как коня. Здоровую, красивую, скораю. Штоб на скус, как доброе вино, была. Веселила душу.
—
Ох, мать честная, разве такие в свете водются?
—
В их, можа, и водютца, — вздохнул Макарыч. — Только по мине красть их ни к чему. Не казна. Нехай сама к мужику бигить. Невелика радость из-за ей в каторгу угодить.
—
Ну, а ты про что думал?
—
Мой спрос мене всех. Бабу я не думал иметь. Не до таво было. Абы хлеба вволю, от пуза штоб. И картох печеных без счету. Ну и без порки, без брани. Без надсмотру. А ишо про свой домишко. С банькой да с вениками. Чарку в праздник. И тишину… Вот и усе. Боле ничево не желалось.
—
По первости, верно, нарадоваться не мог?
—
Кады сюда пустили?
—
Ну да.
—
Конешно. Оно все ж воля. Харч слободнай. Всяку живность бил. С полгоду все жрать хотелось. Брюхо было стонит, некуда пихать. А жевал- ка просить. Изболелси навовси. Ить сколько всыто не харчилси?
—
После вольной никого из каторжников, с
кем
был, встречать не доводилось?
—
Их на материк свезли, в каво родичи имелись. Мине не к кому отвозить стало. Тута оставили.
—
Давай вечерять, — тихо перебила Марья.
—
Пора. Да ты чай не студи. Я ключевой
люблю. Бурливай уважаю, с огня.
Марья подвинула чайник к огню.
—
Ешь, отец, ешь, родимый.
—
Так-то лишь ты мине и потчуишь. В жисть нихто эдак не сказывал, — торопливо хлебал уху лесник.
В зимовье Макарыча с Марьей уже поджидали. Сам председатель сельсовета приехал, а с ним и директор лесничества. С войны вернулся недавно. Это Макарыч по одеже смекнул. Штаны у него чудные — до колен широкие, книзу в обтяжку, по- гусарски. Рубаха толстая, горло петлей захлестнула. Весь он в ремнях, наградах. Сапоги блестят. В них, как в зеркало, смотреться можно.
«Эвот какой шут в мою заимку нарядилси клопином. А на што? По-человечьи собратца не мог.
Или
не успел?» — подумал Макарыч.