Страница 78 из 90
— Глазам не верю!
— Погоди! Это только начало! Вчерась тебя двое искали по селу. Шарамыги какие-то! Их участковый схватил за шиворота! Ночью! Сказались, что воевали они вместе с тобой на фронте. А документов при них не было. Зато ножи и наган имелись. Их враз схомутали и в Орел, в тюрьму повезли. Там разберутся с окаянными! Ишь, прохвосты! К нам — в Звягинки— с ножами! Иль мало мы под немцем натерпелись, чтоб и теперь нас убивать? — негодовала бабка.
— А ты их видела?
— То как же? Конешно! У одного ушей не было. Как обрезаны. У другого — морда, как у сушеной лягушки. Вся зеленая и в морщинах. Вояки выискались! Ни одного слова путного не сказали. Только срамное. Все детвору спрашивали
про тебя. Так у нас в деревне дураков отродясь не было. Я ж всех на свет принимала — под иконами, с Божьей помощью! — похвалилась старуха.
Седой сразу понял, кто искал его. Фингал и Заноза! Бывшие кенты. О них он слышал от Семена. Знал, к кому они прикипели. А значит на его след вышла Черная сова! С нею, он знал, шутки плохи. Эти законники достанут любого из-под земли. Выходит, на него началась охота по большому счету. И уж куда там маскарад? От этой малины никто не спрячется даже на погосте…
— Выходит, новый маэстро назначен. И уже приказал Шакалу. За навар взялся пахан ожмурить меня или за прокол после Семена обязали? Теперь уж не отвяжутся. Надыбали! Надо линять из Звягинок! Но куда? Файней от смерти смыться! От Шакала — никому не пофартило, — опустились плечи Земнухова.
Не успел одеться, участковый в дом вошел. Поздоровавшись, заговорил о случившемся: ч
— Я их враз приметил. Они не стали селян о тебе спрашивать, а сразу к детям подошли. Это и насторожило. Тем более, что по сумеркам. Темнеть начинало. Полезли под окна посмотреть. Не в дверь постучали, как все нормальные люди. Ну мы с ребятами взяли их. Прямо из-под окна. В сугробе. Они и не ждали. Отвезли в милицию. Там — в курсе дела. Разберутся.
Земнухов, собиравшийся навестить Багрова, понял, что не стоит ему появляться теперь. Участковый и впрямь, не кемарит.
Александр снял шапку, повесил на вешалку, подошел к столу.
Участковый онемел от удивления:
— Ты чего это? Покрасился, что ли? — спросил смеясь.
— Зачем? Иль я с ума сошел бабьим делом маяться? — обиделся Земнухов.
— Не злись. Но куда седое делось?
— Сам не знаю. Наколок нет. Посмотри! — показал руку.
— Это мелочь! — смеялась бабка. И указав на Александра, сказала:
— Вот видишь его глаза? Серые! А их род — синеглазый! И Санька был таким. Я помню! Так вот через неделю, если Бог даст, воротится родовое человеку! И не только глаза! — пообещала уверенно.
Седой еще долго говорил с участковым. Тот рассказал, как забирали, обыскивали, допрашивали кентов, как отобрали оружие.
— Хамили они нам! Называли лягавыми падлами, мусорами, даже лидерами. Хорошо, что у нас в деревне не все знают значение последнего. Но мне трудней всех пришлось. Я в войну такого не слыхал по отношению к себе! А эти мне грозили разборкой! — проговорился участковый невольно. И Земнухов вздрогнул, зная, такое впустую не обещают. И стремачи предупредили, не желая того, что ни сегодня, так завтра, сюда в Звягинки пожалуют уж не гонцы, а сама Черная сова… Эта спрашивать не будет никого.
Земнухов, придя с работы, пошел в сарай нарубить дров. Пытался отогнать от себя впечатление от услышанного. Но это плохо удавалось. Ему казалось, что кто-то за спиной, неотступно следит за ним, ухмыляясь, выжидая свою минуту.
— Саня! Иди в избу, поморозишься так-то раздевшись! — позвала Волчиха. Седой, оглянувшись на голос, приметил тень, мелькнувшую на чердаке. Он мигом подставил лестницу. Бабка вцепилась в Сашку:
— Погоди! — и крикнув соседнего мальчонку, велела позвать участкового. Тот примчался мигом. Весь в поту, куртка нараспашку:
— Что случилось? — спросил не добежав.
— Чердак проверить надо! — отодвинула Волчиха от лестницы Седого.
— Эй! Выходи, кто там есть! — крикнул участковый, но в ответ не услышал ни слова.
Участковый, надев на палку свою шапку, стал подниматься.
Перекладины под ним скрипели, охали на все голоса. Он одолел лестницу наполовину, поднял шапку. Но на чердаке ничто не шевельнулось.
— Показалось, наверное? — отмахнулся участковый. Седой подошел к дворняжке Волчихи, признавшей его сразу. Взял на руки. Понес по лестнице, и не доходя пары ступеней, пустил собаку на чердак, сказав:
— Чужой! Ищи!
Псина, едва оказавшись на чердаке, залилась звонким лаем.
— Выходи! — закричал участковый грозно.
В чердачном проеме показалась маленькая, дохлая фигура мужика, одетого в немыслимое рванье.
— Давай сюда! — потребовал участковый.
Человечек опускался вниз по-обезьяньи проворно. Снизу
его уже поджидала почти вся деревня.
Едва мужичонка ступил на последнюю ступень, участковый придавил его к лестнице, заломил руки за спину, защелкнул наручники, снял с лестницы за шиворот.
— За что обижаешь, начальник? — пытался вырваться мужичонка из цепких рук участкового,
— Валяй вперед! Узнаешь! — подталкивал недомерка-мужика на дорогу и повел к-сельсовету, где располагался опорный пункт милиции, попросив Земнухова не высовываться из дома.
Седой не знал и никогда не видел человечка, оказавшегося на чердаке. Кто он? Законник? Стопорило? Или обычный стремач? Но то, что он — посланник Черной совы — сомнений не было.
Через час к Земнухову зашел участковый. Лицо от злобы перекошено. Говорил, цедя слова сквозь зубы:
— Отказался подонок говорить со мной. Вначале ломался под бродягу, забулдыгу. Мол, в деревню пришел подкормиться. А когда я его спросил — почему с чердака начал знакомство с нами и указал на татуировку на руке, он и заглох. Крыть стало нечем. Я в наколках и татуировках малость смыслю. Обложил меня, как водится, матом со всех сторон. И словно дерьмом подавился, замолчал, как мертвый. Мы его в Орел отправили. Пусть там тряхнут.
— Такого я не видел. Не знаю этого типа! Может, несколько малин на меня вышли? — усмехнулся Седой.
— Ништяк! Переловим, — ответил участковый спокойно, даже не подозревая, что задержал Наперстка, недавнего кента Шакала, отчаянного законника, известного своим дурным норовом и мокрушничеством.
Его послали узнать о Седом, а при случае — ожмурить стукача. Тот не выбирал избу. Волчихина хата глянулась тем, что стояла крайней, в самом начале улицы. Когда Наперсток пришел в деревню, его никто не приметил. Да и неудивительно. Рост и впрямь был не завидный. На него даже собаки с удивлением оглядывались, не понимая, откуда в этом отродье так много зла?
Наперсток забрался на чердак, чтобы в сумерках посмотреть в окна домов, потолкаться среди мужиков, увидеть Седого. Его Наперстку описали доподлинно. Ни одной характерной черты не упустили. Глыба, голосом Седого, часа два тарахтел. Чтоб лучше запомнил кент, кого припутать надо.
Попав на чердак, притаился. Высунулся, когда услышал, что кто-то во дворе рубит дрова. И опешил: голос тот самый, каким Глыба трехал. Но вовсе не Седой! Волосы русые с рыжиной. На руке пальца нет. Но и наколки не имелось. Глаза светлые, а не мутно-серые. На лице никаких морщин.
— Так Седой это или фраер? Скорее деревенский мужик!
Но почему лягавый тут же возник? Зачем вся деревня станет пасти колхозного чумаря? — думал законник. И тут же вспоминал о наколках. Знал, их ничем невозможно вывести. Иначе все суки, имевшие на щеке метку «муху», давно бы от них избавились. Ну, хрен с ним — с кентелем! Маскарад натянуть мог. Но зачем бы в парике вышел дрова рубить? Да и вряд ли допер до такого? Опять же — мурло? Кенты вякали — морщатое и бледное. Так хрен там! Ни морщин, ни бледности… Кто ж он? Трехали — сутулый. Этот, что жердь проглотил. Глыба ботал, что никого у него в Звягинках нет. К этому вся деревня прихиляла. Нет, самому пахану возникать надо, — думал Наперсток, сидя в воронке и заранее жалея Козу, какой должен будет пойти в село следом за Наперстком, если у того сорвется.