Страница 26 из 70
—
А посылки?
—
Нет. Не получал, — вздохнул с сожалением Мокрица.
—
Чем он тебе помнится? — допытывался «президент».
—
Тихий был. Спокойный.
—
В каком ранге ходил?
—
Дневалил часто. У интеллигентов.
—
Почему? — удивился «президент».
—
На геморрой жаловался всегда.
—
Ишь ты! Явно не наш! — рассмеялся «президент».
—
У наших ничего не вываливается. Все прячется внутрь, — усмехнулся «Дубина».
—
У тебя верно! Все прячется в одну кишку. Как Ярового увидишь, в собственную жопу спрятаться норовишь, — оборвал его «президент» и, повернувшись к Мокрице, сказал: — Продолжай, куда язык спрятал? Ведь не на допросе у следователя. Перед сходом стоишь.
—
Так вот, наколку «Колыма» я сам ему делал. Своими руками.
—
Он просил?
—
Да.
«Президент» глянул на фото. Сплюнул брезгливо.
—
Сколько он тебе за эту мазню дал?
—
Теплую рубаху.
—
Кол тебе в задницу забить надо было, а не рубаху давать. Кто такие наколки делает? Ни статьи, за что сел, не видно, ни того, кем в лагере был. Ничего о жизни его — никакого намека. А буквы-то — расползлись, как педерастическая задница. Зато загогулин наделал тьму. На каждой закорючке бантики. Уж не напарник ли он твой? — сморщился «президент».
—
Нет! Я этим не увлекался, — покраснел Мокрица и, устыдившись вопроса, отвернулся.
—
Он что? За бабу сел?
—
Нет, он же не с насильниками, с интеллигентами сидел.
—
А за что?
—
Сказывал, вроде по службе неприятность у него вышла.
—
Какая?
—
Начальник подстроил.
—
А где работал?
—
Я так и не понял.
—
Он кайфовал?
—
Нет.
—
Педераст?
—
Не знаю, — согнул голову Мокрица,
—
В карты, в кости играл?
—
Не замечал.
—
А что ты замечал, падла? — вскипел «президент».
—
Да при мне он «сукой» не был.
—
Зато стал ею! Так вот и спрашиваю — в чем причина? Либо проиграл, а платить нечем, либо на его задницу было много желающих, либо по кайфу засыпался и «сукой» стал, — мне все об этом типе знать надо. Ты вспоминай.
—
Я все сказал, — вздохнул Мокрица.
—
Брешешь! А остальные наколки кто делал? — сверлил старика глазами «президент».
—
О том мне неведомо. Сюда переправили.
—
Ладно. Садись.
Мокрица, обтерев вспотевший лоб, поплелся к нарам. Там, с часок подрожав, уймет страх. А ночью во сне вес забыть можно.
—
Я
хочу сказать, — подошел к самому столу весь заросший, как комок шерсти, злой мужичонка.
—
Давай, Горилла, — улыбнулся «президент» кенту, любимцу всех фартовых. А в особенности «душегубов».
—
Я этого видел перед освобождением. В Певеке.
—
А чего молчал? — удивился «президент». И, одернув сам себя, уставился на Гориллу.
—
Его интеллигенты с барака выгнали. Воры не принимали. «Душегубы» тоже. Работяги видеть не хотели. На собачатнике жил. Это Бондарь его «сукой» сделал. Я так думаю. На последнем году. До того у него «мушки» не было.
—
Точно помнишь?
—
Такое не забываем. Хотя был я в Певеке недолго. Да и то больше в шизо, в одиночке канал, но слухом пользовался.
—
Кого он закладывал?
—
Многих. Но при мне — не фартовых. Те бы с ним разделались. Все работяг. Интеллигентов. А с ними фартовые враждовали, не хотели, падлы, дань платить «законникам». Опять же не все. Иные после шизо умными выходили. Злыми на Бондаря и всех «сук».
—
А защиту от них где найдешь, как не у фартовых? Воры за всех умели стоять и управу на каждого найти. Ну, начинали и эти дань платить. Потому, думаю, певекский «президент» запретил зоне «суку» эту трогать.
—
А с кем общался этот тип?
—
С охраной. Больше ни с кем.
—
Значит, Бондаря «сявка», — сказал «президент». Но потом задумался на минуту. И заговорил: —Ты, Горилла, брешешь!
—
Нет, как перед мамой.
—
А я говорю — темнишь! Если этот фрайер Бондаря «сявка», то Яровой у Бондаря все узнал бы. Тот с радостью выложил бы, что знает и помнит. А Бондарь своих кентов всех в лицо до самого гроба будет помнить. Разве я не прав? Тут что-то не так. Яровой в первую очередь с этим паскудником встречался.
—
Бондарь мог смолчать!
—
Зачем?
:
— Не хотел сознаваться, что его «суку» убили.
«Президент» задумался на секунду. И… согласился!
—
Это закономерно. К такому все давно привыкли. «Сука» служит начальству и за маленькие поблажки творит большие подлости, лишая себя тем самым единственного — жизни. Значит, либо Бондарь не знал жмура, потому что не узнать не мог, либо чем-то сам виноват перед «сукой» в его смерти. И не хочет, чтобы Яровой раскрыл эту мерзость.
—
Не знать не мог! — сорвался Горилла.
—
Ты уверен?!
—
Я этого дьявола помню. Кто ж, как не Бондарь, мог его на собачатник пустить?
—
Садись, — кивнул «президент». Горилла ушел.
—
Так, кенты, давайте обмозгуем! Я вас всех выслушал. И вот что решил. В любом случае «сука» — слуга начальства. Так я говорю?
—
Так! Так!
—
И в то же время любая «сука» — враг фартовых! Верно? Ибо продавший работягу рано или поздно заложит и честного вора.
—
Да! Верно!
—
Любую «суку» зэк помнит и не спутает ни с кем! Так?
—
Конечно!
—
Каждую «суку», как маму родную, знают и помнят все начальники лагерей! Так?
—
Да! Да!
—
Все начальники лагерей для нас, фартовых, ничем не лучше самой последней «суки»!
—
Верно!
—
Все говорившие тут, хоть и блефовали немало, утверждали, что «сука» из Певека. То есть, «шестерка» Бондаря! Верно?
—
Верно, «президент»!
—
Каждый из нас — враг Бондаря! Так?
—
Само собой!
—
И враг любой «суки», а этой в особенности еще и потому, что служила она Бондарю. Тот помнит ее и совсем не зря промолчал о ней Яровому. Мы не знаем причины. Но! Следователь не имеет «сук». Работает сам. Как и мы! На допросы лягавых не берет. Значит, он честный. Так?
—
Так! Так! — надрывался Дубина.
—
Верно! — орал «Крест».
—
Прав, «президент»! — кричал Шило.
—
Молодец! — потирал руки Мавр.
—
Вот я и предлагаю рассказать Яровому о жмуре. Стравить его с Бондарем. Пусть его, хмыря вонючего, следователь тряхнет. Раз
жмур
— «шестерка» Бондаря, то и убийца тоже бондаревский выкормыш. Убит-то «сука» не по-нашему. Интеллигентно! Чисто! По-ученому. Вот и попухнет Бондарь на «суках». Совсем его из Магадана уберут. А может, еще и с нами в бараке посидит. Ведь если бы «суку» убрал ученик Шефа, Бондарь сам эту мысль Яровому подкинул бы. Знать, у Бондаря у самого рыло в пуху. Вот и подставим его. Но тонко это дело сделать надо. Чтоб за месть не принял Яровой. Сказать все, что помним: о годах отсидки жмура в Певеке. Остальное самому в голову придет. Яровой — мужик с головой, как говорят ереванские «законники». Его многому учить не надо.
—
Вот заваруха будет! — гудел Циклоп.
—
Ну и светлая голова у «президента», — качал головой Лимузин.
—
Хотел бы я эту лярву тут… — выставил макушку лысый педераст.
—
Его, падлу, враз проиграть надо, — хохотал Шило.
—
Ага!
Уж я его бы вначале на ленты, — оскалил единственный уцелевший зуб Мокрица.
—
Заглохнуть! Радоваться надо, когда все в ажуре будет! Загодя поддувало только дураки открывают. Давайте все обговорим, — прервал ликование «президент». Все молча согласились.