Страница 25 из 70
Мавр подал фотографию.
—
Быстро по кругу пустите, — сказал «президент», глянув и передавая фото «буграм». — Кто знает его — к столу!
Фото загуляло по рукам. В него вглядывались все. Одни — недолго. Другие задерживали взгляд, словно изучали. Третьи улыбались, будто старому знакомому.
—
Прикнокали падлу! Так и надо!
—
Не жилось тебе, лярва!
—
Во мурло отожрал!
—
Не видел я его. А то и сам разделался б.
«Президент» ждал, кто подойдет к столу. Но зэки отворачивались. То ли действительно не знали, то ли делали вид…
—
Кто узнал?
В бараке затихли голоса. Фото продолжало ходить по рукам.
—
Узнавшие — ко мне! — приказал «президент». То ли от окрика, то ли от страха дрогнул спиной старик Лунатик.
—
Ты знаешь «суку»?! — впился в лицо глазами «президент». Старик икнул, опустил голову. — Лунатик, я тебя спрашиваю!
—
Знаю, — тихо прошамкал старик.
—
Иди сюда! Стой! Так, один есть, — «президент» внимательно следил за зэками. Вон еще двое к столу пробираются. Еще один из угла лезет. «Душегубы» озверелыми глазами на них смотрят. Шипят. И если бы не «президент», на куски бы порвали. Но сейчас боятся.
—
Живее! Еще кто? — торопил «президент». Около стола уже несколько стариков собралось. Вот фото снова вернулось на стол.
—
Что ты, Лунатик, помнишь?
—
Я с ним в Певеке сидел.
—
Когда?
—
До войны.
—
Кто он? — спросил «президент».
—
Никем не был.
—
«Сукой» при тебе стал?
—
Нет.
—
Что о нем знаешь? — допытывался «президент».
—
Он не фартовый.
—
За что сидел?
—
Не помню.
—
Срок какой?
—
Больше червонца. Точно не помню.
—
А ты, Мина? — обратился «президент» к горбатому старику.
—
Знаю я его. Отменная сволочь. «Стукачом» в войну стал. На фронт его не взяли. Статья не позволяла. Так он своих тут изводил. Все выслуживался. Из-за него многие получили дополнительные сроки.
—
Он вор?
—
Нет. Из интеллигентов.
—
За что сел?
—
По службе натворил что-то.
—
Растратчик?
—
Тоже нет.
—
Воры не могли его убить, он с ними не контачил, — вмешался в разговор Белая лошадь и продолжил: — Он боялся фартовых. И «душегубов» тоже, своим подличал. Их продавал.
—
А фартовые как с ним были? — спросил «президент».
—
При мне не обижались.
—
Дань он им платил?
—
Как же! Аккуратно.
—
Ты где с ним сидел?
—
Тоже в Певеке, в одном бараке.
—
И долго?
—
Лет семь.
—
Его амнистировали?
—
Нет. Сам вышел по истечении срока.
—
«Мушку» при тебе ставили ему?
—
Да.
—
Кто?
—
Работяги.
—
Кто из них здесь?
—
Никого. Освободились.
—
«Мушку» ему при мне делали. Я помогал, — выдвинулся вперед щуплый карманник.
—
За что? — спрашивал «президент».
—
Работяг заложил. Те в картишки играли. На рубаху. Он их продал.
—
Кем он работал?
—
На собачатнике помогал охране.
—
Я тоже эту лярву знаю, — выставился квадратный старик. И, отодвинув в сторону остальных, сказал: — Этот только своей смертью мог сдохнуть.
—
Почему? Говори, Краб!
—
Он, стерва, я так слыхал, сам не одну душу на тот свет отправил.
—
По своей воле или по слову?
—
Не знаю.
—
Он вор?
—
Ну а кто ж просто так убивает? Ясно, фартовый, — ответил Краб.
—
Так почему его «пришить» не могли, а только сам мог окочуриться? Или и его боялись? — съязвил «президент».
—
Он, стерва, много знал про всех.
—
Тем более.
—
А убивал не по-нашенски.
—
Это еще что за бред? Или сидящие тут «душегубы» не столь опытны, как одна «сука»?! — подскочил «президент».
—
Эта «сука» особая, — побледнел Краб.
—
Чем же?
—
Он на собачатнике работал. Всякие лекарства имел. Собаки их, может, и терпели. А фартовые — нет. Иные дохли…
—
Фартовых, значит, губил этот фрайер? Так, так… И они с ним не могли сладить? Забыли, как это делается? Напомнить некому было! Одна «сука» всех воров в страхе держала! И ты среди них был, — потемнел «президент».
—
Так убили же его, — попятился Краб.
—
Так убили или сам сдох?
—
Не знаю, — прятался за спины Краб.
—
Куда тебя попятило! А ну, вылазь! — потребовал «президент». Краб высунулся из-за спин. — Отвечай, трус, кого из фартовых эта лярва загубила?
—
Я
слышал, сам не знаю, — лопотал растерявшийся Краб.
—
Тебя ему прикончить надо было! Падла облезлая! «Законник» выискался! «Суки» испугался! Честным вором фартовым его назвал. Гад! Отныне и навсегда запрещаю тебе жить за счет общака. «Бугор»! Эй! Циклоп, перевести Краба в «сявки»! Вывести из закона. На все время. За подлую трусость его! За опозоренное имя касты нашей и звания, какого недостоин этот паскуда! — басил «президент».
Циклоп подошел к Крабу, тот завопил, выставив вперед палец с наколкой «тихая ночь».
—
Не шнорись, моя наколка не дешевле циклоповской! Не вы мне ее ставили! Наш «бугор» — в Певеке! Он меня из «закона» вывести может, а не вы!
—
Заткнись! Слышал о беде фартовых — помочь им должен был, а не трясти гузном! А ну! Живо! — Циклоп кулаком двинул Краба. Тот, кувыркнувшись, упал в ноги «сявкам». Они молча подняли его. Спрятали от негодующих глаз «президента». Краб плакал от обиды и унижения, пережитого им.
—
Ничего, может, остынет — простит.
—
Тебе уже немного отбывать. Потерпи. Хорошо служить станешь — с голоду не помрешь, — успокаивали недавнего «законника» слабые бесправные «сявки».
Остальные старики, стоявшие у стола, головы опустили, ожидая своей очереди. Как-то с ними расправится «президент»? Одно ясно — добра от него не жди. Знали зэки лагеря о крутом его нраве, о кулаках. Не только вором прослыл он здесь. Но и отменным душегубом. Все пальцы в наколках. И «веревочка» есть, и «катафалк», и «тихая ночь» и… Даже самый заметный браслет— «повозка». Весь в мелких зубчиках с обеих сторон. На железной дороге по вагонам охотился. Вон скольких в купе навсегда оставил. Что его теперь остановит? Разве только когда-нибудь на этого беса сам сатана найдется. Но когда такое случится! И дрожат у стариков руки мелкой дрожью. Спины и лбы в испарине. Исчезнуть бы куда. Но разве от «президента» скроешься? Он всюду найдет…
—
Ну, что трясетесь? Давай, Мокрица! Говори все известное. Да не выкручивайся, не темни! Иначе последние зубы в задницу вобью, — пригрозил «президент».
— Я этого знал до войны. Вместе в карьере работали. Уголь добывали.
—
И ты скурвился! В карьере работал! Вор в «законе»! Ты что же, единственным из нашей касты в Певеке был? Или там все такие были, как Краб и ты?
—
Там начальником лагеря Бондарь был в те годы. Он всех, кто не работал, в шизо кидал. На месяцы. А там, сам знаешь, долго не высидишь. Выбора нет: или сдыхать, или делать вид. что работаешь, — вздохнул Мокрица.
—
Доберусь я до этого мудака! — налились кровью глаза «президента» при упоминании о Бондареве.
И, повернувшись к старику, спросил:
—
Ну и что там, в карьере? Давай, выкладывай начистоту!
—
Так, а что? Мужик он был, как и все. Не хуже, не лучше других. Старался не выделяться.
—
Письма он получал с воли?
—
Получал.
—
От кого? — насторожился «президент».
—
От матери. Так он говорил.