Страница 34 из 106
Когда мы, перепуганные насмерть, попали на виллу, бледный, перевязанный и оклеенный пластырем немец сосал черный «Бакарди» из горлышка. Отфыркиваясь и матерясь. Жан-Эдерн выглядел молодцом. Спокойный, сосредоточенный, с трубочкой. Как будто ничего не случилось.
— Hallo, Gunther! — Я был счастлив видеть его живым и почти невредимым. — How are you?
Цитировать ответ в оригинале не стану. Смысл в том, что проклятые свиньи едва не убили его, гражданина Германии, и уничтожили казенную камеру «Rollei» стоимостью пять тысяч евро (немцы говорят «ойро»). Из-за проклятых свиней сорвана важная командировка, и должность редакционного фотографа наверняка займет кто-нибудь другой. Пускай его, другого, пошлют снимать проклятых свиней куда-нибудь в Африку, где проклятые свиньи этого… (как перевести расхожее словечко международного сленга «асхол», или «аршлох» по-немецки? По-русски как-то не звучит: «дырка в заднице»…) съедят живьем. А он, Gunther, лучше отправится мести улицы, чем фотографировать жертвоприношения в чертовой дыре, где сплошные террористы и verdammter Scheisse. Я с ним согласился полностью, выслушав переводна английский этих двух слов. Жан-Эдерн нервно бродил по комнате и ревел:
— Вы должны хоть немножко думать, куда вы лезете, что вы делаете! Этому ритуалу уже лет пятьсот, не меньше. До самого последнего времени неверным было ка-те-го-ри-че-ски запрещено присутствовать на нем! В 1811 году французскому этнографу Лавашу просто отрубили голову. Но если сейчас иностранцам позволено наблюдать, то снимать нельзя, понимаете: нельзя!
— Подумаешь, несколько кадров… — пьяно бормотал Гюнтер. — Кому от этого стало хуже?
— Вы не у себя дома, — настаивал Жан-Эдерн. — Вы в гостях. Вы обязаны уважать обычаи хозяев. Хотя бы из обыкновенного приличия.
— А почему вы их защищаете? — возмутился я. — Почему вы на их стороне?
— Потому что на их стороне больше нет никого, кроме их самих, — отрезал Жан-Эдерн.
Наскоро пообедав, мы продолжили дискуссию. Мне очень хотелось выяснить взгляды этого странного человека. Пострадавший Гюнтер участвовать не смог, он крепко спал, заявив напоследок: «С меня хватит! ich hab'die Schnauzer voll!» Впрочем, его точка зрения была приблизительно ясна и без перевода.
— Мусульманский мир не слабее Запада, — убежденно доказывал Жан-Эдерн. — В нем есть громадный потенциал. В свое время мусульмане уже овладели половиной мира — вспомните хотя бы Тимура или Османскую империю. Потом Запад взял верх благодаря техническому прогрессу. Очень долго мусульманские страны были колониями. Их просто задавили. А потом начался нефтяной бум, и все резко изменилось. Появились силы, способные поспорить с Европой и Америкой. Но весь мир давно уже был поделен. Свободных мест нет. Это та же самая ситуация, как с Германией в начале века. Страна созрела и объединилась слишком поздно, ей уже не нашлось места возле общего пирога. Немцы решили взять это место силой. Сперва один раз, потом второй. Арабы хотят того же самого. Пока еще мирным путем. Но Запад, естественно, категорически против. Запад не хочет понять, что с арабами нужно считаться, что они — сила. У них пока нет развитой экономики и политического единства. Зато есть огромные деньги и нефть. И еще кое-что, чего нет на Западе.
— Что именно? — спросил я.
Жан-Эдерн помолчал, выразительно глядя на нас.
— Бабушка много рассказывала о вашей русской революции. Я и сам кое-что читал. В это трудно поверить. Орды голодных, полураздетых, вооруженных чем попало рабочих и крестьян победили кадровые войска. Вашу русскую Белую армию и союзников. Весь мир был против вас, но вы все равно победили. Невероятно! Если честно, я горжусь, что я немного русский. Французы на такое уже не способны, на Бастилии их силы исчерпались. Или взять ваших чеченцев. Не обижайтесь, конечно, я знаю, для русских это больная тема… Как может такая маленькая страна, в которой живет меньше людей, чем в Париже, уже десять лет противостоять огромной России? Регулярной армии с ее самолетами и танками? Вы два раза пытались завоевать Чечню, и оба раза у вас ничего не вышло. Там погибло пятнадцать или двадцать тысяч ваших солдат, и вы все равно не добились результата. Почему?..
Меня задело за живое. Я читаю англоязычную прессу, знаю, что на Западе чеченские события, так или иначе, считают агрессией. Вторым Афганистаном. Си-эн-эн и Евро-ньюс очень любят показывать разрушенный Грозный, трупы, раненых в больницах, мирных жителей, которые проклинают российских солдат… А для чеченских боевиков и террористов придуман изумительный термин — rebels, повстанцы. Очень хорошо помню, как «Файнэншл тайме» ставила на одну доску агрессию Ирака в Кувейте, талибов и чеченскую войну. Кое-какие мысли по этому поводу у меня были. Уже давно.
— Эта «маленькая страна», как вы сказали, ни черта толком сама сделать не в состоянии, — начал я. — Просто чеченская война всем нужна. Западу — чтобы катить бочку на Россию. Арабам — чтобы превратить Кавказ в исламское государство фанатиков, вроде Афганистана. И России тоже нужна… Во-первых, через Чечню проходит нефтяной коридор из Баку в Ростов. А запасы нефти в Каспийском море сравнимы с саудовскими. Во-вторых, надо припугнуть национальные автономии, чтобы не дергались. В-третьих, на восстановление Чечни выделяются огромные деньги, которые загребает себе мафия. А самим чеченцам, кроме войны, я думаю, вообще ничего не надо больше. Там ведь все мужчины почти поголовно воюют. Что они будут делать в мирное время? Коз пасти? Кроме того, их под это дело отлично финансируют арабы. А еще чеченская война нужна массмедиа. Всей этой своре — журналистам, телевизионщикам, интернетчикам, всяким экспертам и комментаторам. Чем больше убивают, тем лучше: эфирное время дорожает. И рекламодателям война нужна: люди «Новости» чаще смотрят. И политикам: любой засранный депутат может выползти на телевидение и сказать пару умных фраз. И тем, кто смотрит телевизор, читает газеты: отвлекаются от своих проблем, переживают, волнуются. И солдаты-контрактники не в обиде: они хорошие деньги получают за риск. А тех, кому действительно плохо, вообще не спрашивают…
— А я считаю, ты чушь городишь! — вдруг резко возразила мне Таня, хлопнув ладошкой по колену. — Надо им дать независимость, и дело с концом! Почему Украина получила независимость, Казахстан получил, прибалты получили, а этим нельзя? Что от России, убудет? Люди хотят иметь свою страну — пускай имеют. Они, между прочим, десять лет за это воюют, умирают за это, а хохлам или там казахам независимость на блюдечке с голубой каемкой дали — бери не хочу. Где справедливость? Может, если у них свое государство будет, они дома перестанут взрывать, брать заложников перестанут…
— Ага, сейчас! — Политическая измена жены меня возмутила. — Так они и перестали! Им независимость дай, они сразу Дагестан захотят оттяпать, а потом прибрать к рукам весь Кавказ. Они бандиты и фанатики, их бомбами надо молотить, пока не угомонятся!
— Не ссорьтесь, не ссорьтесь, друзья мои, — миролюбиво сказал Жан-Эдерн, обняв нас обоих за плечи. Я еще удивился силе его рук. — На месте вашего президента я бы все-таки дал чеченцам независимость. Потому что другого выхода, по-моему, нет. Но с двумя условиями. Во-первых, пусть выберут демократическое правительство, с которым можно вести переговоры. Чтобы в этом правительстве не было людей, обвиняемых по уголовным статьям закона: захват заложников, торговля людьми, убийство пленных и мирных жителей, терроризм, наркотики… Чтобы у них руки были чистыми. А во-вторых, те, кто виновен в этих преступлениях, должны быть выданы России. Мне кажется, это объективно.
— А мне кажется, нереально! — с большим апломбом отрезал я. — Потому что чеченцы в ответ на это сразу составят список русских, которых они обвиняют по законам шариата. И первым в этом списке будет стоять, естественно, президент…
— Я хотел сказать о другом. — Жан-Эдерн, вынув из кармана набор изящных серебристых инструментов, принялся очищать трубку над расписной фарфоровой пепельничкой. Дорогой табак, даже сгоревший, пах благородно. — Нужно понять психологию этих людей. Мы можем называть их террористами, фанатиками, но дальше примитивных ярлыков дело не двинется. У них есть вера. Почему они до сих пор не сложили оружие? Из-за своей веры. Ваши большевики верили в свободу, равенство и братство, как Марат и Робеспьер. Это была их новая религия вместо старой. Суть не изменилась, поменялись только боги. Но боги периодически умирают, вы знаете. На их место приходят другие. Возьмите Гитлера. Как могли немцы, эта практичная, трезвомыслящая нация, поверить маленькому сумасшедшему Адольфу? Как? Он дал нации новую религию. А человек счастлив только тогда, когда во что-то верит. Хоть в Бога, хоть в дьявола, но верит! Без веры, без вдохновения, он становится бессильной пустышкой. В доллары или в компьютеры, как вы сами понимаете, верить нельзя.