Страница 33 из 106
— Еще бы МОССАД задействовали, — усмехнулся я.
— Это был анекдот, друзья мои! Неверный не имеет права ступать на священную землю, и французам пришлось срочно принять ислам. Но это еще не все. Добраться до террористов можно было только по подземельям, а точную карту всех подземных коммуникаций имел… угадайте кто.
Мы не угадали.
— Хаджи Абу Абдалла. Тот самый. Тогда он еще не был террористом. Занимался строительным бизнесом с большим размахом. Его компания получила подряд на реконструкцйю святых мест. Вот так великий злодей помог, как говорится, торжеству добродетели. Кстати, еще один интересный момент. Старый Абдалла, Хусам, до самой своей смерти верил в пришествие Махди. Даже создал благотворительный фонд — двенадцать миллионов долларов, — чтобы помочь ему возродить славу ислама во всем мире.
— А при чем здесь Сиди-Абдель-Кадер?
— Его тоже считали сокрытым имамом. Его подталкивали к тому, чтобы он назвал себя им открыто, но Сиди был мудрым стариком и отказался. Вообще-то традиционно принято считать, что мазор пуст.
— То есть как? — не поверил я такому ходу ортодоксальной мысли. Обычно ведь полагается думать наоборот.
— Сокрытый имам не может умереть до самого Страшного суда. Он поклялся незримо присутствовать в мире и помогать правоверным. Поэтому в могиле, как вы понимаете, ему не место.
— Кто же там лежит? — удивилась Таня.
— Сиди-Кадер, кто же еще, — рассмеялся Жан-Эдерн. — Его вообще часто путают с Хазрати Бурхом. Две легенды нало-жились друг на друга, так иногда бывает. Я когда-то писал на эту тему статью, но до истины так и не докопался.
— Кто такой Хазрати Бурх?
— Трудно сказать, кто именно. По легенде, он родился на острове Джозира Сарандева, так арабы называли Цейлон. Каким-то образом Бурх попал в Афганистан — тогда еще никакого Афганистана не было, существовала мифическая страна Уддияна, которую некоторые ученые отождествляют с Шамбалой. Все это происходило задолго до появления пророка. Бурх прожил несколько лет в долине Шахраб, потом ему во сне явился Аллах и повелел странствовать. Он побывал в наших краях, в Египте, в Индии и осел в Оби-Хингоу, это в Таджикистане. Там стоит его мазор. Но что их связывает? Рассказывают, Хазрати Бурх прожил триста лет в яме, заросшей кустарником. Однажды явился пастух и нечаянно разрушил его жилище. Бурх повелел ему построить новое, но у пастуха не было ни еды, ни помощников. «Пойди в горы, — сказал ему святой, — увидишь черного козла, назови ему мое имя, и он пойдет за тобой». Так оно и вышло. Из мяса козла пастух приготовил шурпу (у нас, конечно, кускус), которой накормил всю свою деревню. Вместе люди построили новый дом для Хазрати Бурха.
— И какая же тут связь? — спросил я.
— Смотрите сами, — ответил Жан-Эдерн. — По-моему, в этих легендах сам черт ногу сломит.
На площади около мазора разворачивалось странное действо. Бородачи выстроились в круг, словно подростки на дискотеке. Под барабанный бой ритмично притопывали ногами и напевали глухим утробным хором: «Алла! — Аллаху?! — Алла-хум! Алла! — Алла-ху! — Алла-хум!» Толпа, наблюдавшая за ними, подтягивала. Хор звучал все громче, все исступленнее. Некоторые, запрокинув головы, ударяли себя кулаками в грудь, тоже выкрикивая это заклинание: «Алла! — Алла-ху! — Алла-хум!» Я физически чувствовал кожей, какая мощная распространяется от них энергия, как она проникает внутрь и захватывает сознание. Это были живые волны транса, которые накрывая людей, как плотное покрывало. Оркестр зазвучал совсем уже безумно и неуправляемо, словно играли одержимые. Таня стояла очень бледная, мне тоже было не по себе, Машка спряталась за Жан-Эдерном. Внезапно в центр круга вывалился человек. Не вышел, а именно вывалился, он выглядел полностью невменяемым, словно черти-дьяволы его толкали в спину. Раскинул руки и начал кружиться вокруг своей оси. Полы его белого халата распахнулись, и вертящийся волчком превратился в живую сферу. Следом за ним закружились еще двое, потом еще, и через несколько минут круг распался на полтора десятка белых шаров. Вращение было совершенно магическим действом, оно влияло на толпу, на нас гораздо сильнее, чем предшествовавшее ему камлание. Люди бесновались, дергались, воздевали руки к небу, орали что-то несвязное дикими голосами. Я испугался. Обнял, прижал к себе жену. Она дрожала.
— Что это такое? — едва выговорил я, ухватившись за плечо Жан-Эдерна.
— Вертящиеся дервиши, — невозмутимо ответил он. — Вам лучше на них не смотреть. В первый раз очень действует на впечатлительных людей.
— Они же сумасшедшие! — вскрикнула Таня. — Фанатики какие-то! Если им сейчас дать в руки автоматы…
— Не стоит судить сгоряча о чужих традициях, — спокойно возразил Жан-Эдерн. — Дервиши танцуют таким образом уже пять или шесть веков. Трудно сказать, что именно они чувствуют, но это их молитва. Их медитация, если хотите.
— По-моему, люди нарочно доводят себя до исступления, — раздраженно возразил я, рассматривая носки своих ботинок. — Чтобы ничего не соображать. Откуда берутся террористы-смертники, по-вашему?
— Все мы беремся из одного и того же места… Я не готов серьезно философствовать на эту тему. Единственное могу сказать: в Европе живое религиозное чувство умерло. Христианство — мертвая религия. Европейцы давно уже не способны к чистой вере. Белая раса — старая и циничная. Арабы моложе и искреннее. И в религии, и в других формах… самовыражения.
Спустя, может быть, полчаса дервиши отвертели свое и, снопами повалившись на землю, долго приходили в себя. Затем оркестр заиграл вновь, и началась новая церемония. Двое стариков вели к мазору огромного черного козла. Толпа расступилась и радостно гудела. Козел сопротивлялся и тонко блеял, стараясь боднуть кого-нибудь из стариков. Выглядел он глубоко несчастной скотиной.
— Вот почему я вспомнил Хазрати Бурха, — шепнул Жан-Эдерн. — Кроме того, козел — символ Азраила, духа зла и ангела смерти. Зло приносят в жертву добру. Смертью попирают смерть.
Старики прислонили козла лбом к лицевой стене мазора и что-то протяжно завыли. Толпа, разумеется, тотчас подхватила и опять впала в забытье. Закончив песнь на странно оборванной ноте, старик (я не заметил какой) полоснул животное по горлу тонким изогнутым ножом. Козел издал предсмертный булькающий крик, захлебываясь кровью. В расписную стену ударила алая струя. В эту самую секунду сверкнула фотовспышка. Потом еще и еще раз. Толпа дружно развернулась. Это был наш спутник-немец, показавшийся мне сексуальным маньяком. Забыв обо всем на свете, он снимал, с трудом удерживая в руках камеру, отягощенную великанским телеобъективом. Вполне профессиональную. Люди сразу окружили его плотным кольцом, подступали все ближе. Мне издалека не было видно подробностей, но настроение угадывалось безошибочно. Немца собирались растерзать. Они были в таком состоянии, что потом и не вспомнили бы, что случилось.
— Черт возьми! — Я инстинктивно рванулся на выручку белому человеку, но Жан-Эдерн очень крепко держал меня за локоть.
— Куда вы, сумасшедший?
— Они же его сейчас убьют!
— Не убьют, надеюсь. Здесь нельзя снимать. Категорически запрещено. Его должны были предупредить.
— Ну сделайте же что-нибудь! — вскрикнула Таня. — Сделайте что-нибудь!
Из рук немца выхватили камеру и разбили ее вдребезги. Растоптали ногами. Он стоял красный, прижавшись к стене, орал, выкатив глаза:
— Lasst mich in Ruhe, verdammte Schweine! Ich bin ein deutscher Burger! Ich arbeite fur «Spiegel»! Hilfe, Hilfe!
Надо же, журналист, подумал я. Приличный человек. С него уже содрали рубашку. В чьих-то руках я увидел палку. По рыжей бороде стекала кровь. Еще немного — и все. Мне к нему не пробиться — слишком далеко, и плотно стоит толпа, плечом к плечу. Сейчас, на моих глазах, фанатики убьют человека. Просто так, ни за что. И после этого не надо мне рассказывать, что «ислам» означает «мир»…
Внезапно, отшатнувшись, над самым своим ухом я услышал выстрелы. Один, второй, третий: бах! бах! бабах! Жан-Эдерн шел в толпу, в руке у него дымился пистолет. Стрелял он в воздух, конечно. Фанатики замерли. Толпа окаменела. С пистолетом директор картинной галереи, историк и гурман смотрелся почему-то очень естественно. Он громко кричал им по-арабски. Перед ним расступались, давая дорогу. Пробившись к несчастному немцу и схватив его за локоть, Жан-Эдерн скрылся в переулке. Опрометью мы бросились домой, дочь я тащил под мышкой, как куль. Боялся, что фанатики побегут следом, но никто не тронулся с места. Откровенной угрозы эти подонки все-таки боялись.