Страница 179 из 211
— Слушаюсь и повинуюсь, старший брат, — отчеканил он. — Вы можете идти, поэт.
Тинрайт поспешил воспользоваться разрешением. Он был готов дать руку на отсечение, что Хендон замыслил убить собственного брата. Карадон явно знал о его намерениях и, возможно, собирался нанести упреждающий удар. Братья так сильно ненавидели друг друга, что не давали себе труда скрывать это даже в присутствии постороннего. Прекрасное семейство, ничего не скажешь. Неудивительно, что Элан хочет спастись от них любой ценой и предпочитает смерть такой жизни.
— Благодарю вас, лорды, — бормотал Тинрайт, пятясь задом к двери. — Вы были очень добры ко мне.
Заметив, что Эрлон Мигер — придворный поэт, слишком много о себе воображавший, — стал свидетелем его разговора с братьями Толли, Тинрайт испытал миг истинного блаженства. По лицу Мигера было видно, что он отчаянно завидует, и Мэтт почувствовал себя избранником судьбы.
— Купи себе вина, Тинрайт, — крикнул ему вслед Хендон Толли. — Наверняка у тебя пересохла глотка. По-моему, читать вслух нескладные вирши — такая же утомительная работа, как и убивать. Но не такая приятная.
Никогда прежде ему не доводилось проводить час в таком томительном ожидании. Он постучал в ее дверь, когда колокола били окончание вечерней молитвы.
Элан М'Кори, облаченная в свободный черный балахон, открыла дверь сама. Тинрайт догадался, что она отослала всех слуг, дабы не подвергать его риску, и вновь испытал пронзительный приступ нежности. Эта женщина пробуждала в нем такие сильные чувства, что это удивляло его самого.
Он посвятил любовному безумию множество стихотворений, но впервые на собственной шкуре познал, что это такое. Прежде поэт испытывал чувство тайного превосходства по отношению к своим героям, сгоравшим в любовном огне. Ныне не проходило мгновения, чтобы Мэтт не вспомнил о Элан М'Кори: он думал о ней, когда ел, пил и даже спал. «Сладостная истома», о которой он так часто упоминал в своих творениях, была мучительнее любого телесного недуга. Порой, когда после бурной ночи, проведенной в обществе Хьюни и Теодороса, у Тинрайта раскалывалась голова, он думал, что достиг предела страданий. О, как сильно он ошибался! Головная боль была сущим пустяком в сравнении с пресловутой «сладостной истомой». Выражение «сердечная рана» оказалось вовсе не метафорой, оно имело буквальный смысл! И лекарство от этой раны оставалось одно — смерть!
Боль незаживающей «сердечной раны» усугублялась страданиями Элан. Поэт ощущал их как свои собственные. Прежде он и думать не думал, что способен на такое!
Тинрайт хотел взять Элан за руку, но она не позволила.
— Госпожа, позвольте мне в последний раз попросить вас — не делайте этого!
Тинрайт чувствовал себя невероятно усталым и опустошенным. Он знал, что его мольба будет напрасной. Колесо судьбы, увлекавшее Элан, невозможно было остановить. Но он не мог отказаться от последней попытки.
— Вы преданный, добрый друг, Мэтт, — ответила она. — Сложись все иначе, я была бы счастлива ответить на ваше чувство. Но у меня нет иного выхода. Хендон не из тех, кто выпускает добычу из когтей. Мои страдания доставляют ему радость, и если он узнает, что я питаю к вам привязанность, он убьет вас без колебания. Мне этого не вынести. — Элан опустила голову. — Недалек тот день, когда Хендон завладеет королевой Аниссой. Возможно, он уже добился своего — по крайней мере, он флиртует с этой глупой девчонкой, словно она уже стала вдовой. Никто не знает, какие темные бездны зла таятся в душе этого человека.
Она глубоко вздохнула, затем развязала тесемки на вороте балахона, и он упал к ее ногам. Тинрайт невольно зажмурил глаза, ибо Элан показалась ему ослепительно прекрасной. Под балахоном скрывалось белоснежное платье, в котором она походила на невесту или на привидение.
— Вы принесли то, о чем я просила? — дрогнувшим голосом осведомилась Элан.
Ее охватило возбуждение, взор ее светился счастьем, словно ей и в самом деле предстояло идти к венцу.
— Ты принес мое спасение, мой милый, добрый Мэтт?
— Принес, — судорожно сглотнув, ответил он.
Мэтт сунул руку в карман и нащупал крошечный флакончик, вытащил его и бережно развернул сначала обрывок бархата, украденный у Пазла, затем зеленый лист водоросли, который дала ему знахарка. Повеяло запахом моря.
— Что это? — сморщила нос Элан.
— Не имеет значения. Это то, что исполнит ваше желание, госпожа.
Он сам трепетал от волнения, как жених перед соединением с возлюбленной. Элан была так прекрасна, так невыразимо хороша в этом простом белом платье. Жаль, что слезы, застилавшие глаза, мешали Мэтту насмотреться на нее вдоволь.
— Я помогу вам. Буду держать вашу голову.
Элан отвела завороженный взгляд от флакончика и удивленно посмотрела на Мэтта.
— Разве в этом есть необходимость?
— Это необходимо, чтобы… не запятнать ваше платье, госпожа, — в смятении пробормотал Тинрайт. — Чтобы не испортить… вашей красоты.
В горле у него стоял ком, мешавший дышать, и сглотнуть этот ком не было никакой возможности.
— Боги наградят вас за вашу доброту ко мне, Мэтт. Я знаю, что не могу принести счастье вам, как и любому другому мужчине. Но… если вы хотите… вы можете любить меня.
По его лицу она поняла, что он пребывает в полном замешательстве.
— Я хотела сказать, вы можете… обладать мною безраздельно. Приговоренные к смерти могут позволить себе все. И мне будет приятно… испытать несколько мгновений нежности… прежде чем…
Элан запнулась, не в силах продолжать. Одна-единственная слеза сорвалась с ее ресниц и скатилась по бледной щеке. Она улыбнулась и смахнула слезу. Мужество этой хрупкой женщины воистину не знало границ.
— Я не могу, госпожа, — выдохнул Тинрайт. Его сердце готово было выскочить из груди. — О боги, Элан, моя возлюбленная Элан! Я и мечтать не смел… — Он вытер лоб, на котором, несмотря на вечернюю прохладу, выступили капли пота. — Но я не могу… так. Это слишком… тяжело.
Элан покачала головой. Ее улыбка — спокойная, нежная, печальная — резала его душу, как нож.
— Я все понимаю, милый Мэтт. Все это мой эгоизм. Но я надеялась…
— Элан, вы не представляете, какое глубокое чувство я испытываю к вам, — с жаром перебил Тинрайт. — Прошу вас, не будем больше говорить об этом. Это выше моих сил. — Он отчаянно заморгал, пытаясь прогнать слезы. — Прошу вас, позвольте мне держать вашу голову… на коленях. Ложитесь.
Элан послушно опустилась на пол рядом с ним, и он ощутил тяжесть ее головы, теплоту ее тела, такого стройного, гибкого и совершенного.
— Ничего не бойтесь, — прошептал Мэтт. Он казался себе чудовищем, подобным Хендону Толли. — Закройте глаза и откройте рот.
Элан повиновалась. Он невольно залюбовался ее густыми ресницами, бросавшими тень на щеки.
— Мне нужно помолиться, — спохватилась она, открывая глаза. — Молитва никогда не помешает. Верю, милостивая Зория меня услышит. Даже если богиня отвергнет мою просьбу, я должна попробовать.
— Конечно, — кивнул он.
Несколько мгновений ее губы беззвучно шевелились. Тинрайт, словно зачарованный, не мог отвести от нее взгляда.
— Я закончила, — едва слышно сказала Элан и вновь смежила веки.
Он наклонился, ощущая на щеках ее легкое дыхание, и коснулся губами ее губ. Элан, охваченная напряженным ожиданием, слегка вздрогнула, и на ее губах заиграла улыбка. Она выглядела в точности так, как в самых сладостных грезах поэта. Прежде чем он успел поднять голову, несколько слезинок скатилось из его глаз и упало на ее щеку. Мэтт подумал, что умрет вместе с ней, погибнет от любви и печали…
— Элан, — прошептал он. — Простите меня. Простите за то, что я сейчас сделаю.
Она не ответила, лишь приоткрыла рот и стала похожа на ребенка, с замиранием сердца ожидающего, когда мать даст ему ложку горького лекарства. Поэт обернул пробку рукавом и вытащил ее из флакона, потом позволил одной капле, одной-единственной капле, пролиться в рот Элан.