Страница 178 из 211
К тому же Тинрайт был поэтом, а поэтам не пристало сражаться с сильными мира сего. Так он часто говорил себе. Наставлять земных властителей на путь истинный — неблагодарная задача, на нее не стоит растрачивать поэтическое вдохновение. Долг поэта — оберегать свой талант, а значит, и свою драгоценную особу.
«Мы, жрецы Гармонии, слишком уязвимы, — повторял себе Тинрайт. — Лишь после гибели поэта осиротевшее человечество осознает тяжесть утраты и впадает в неутешную скорбь. Но, увы, от этой скорби нам уже ни холодно ни жарко».
Обведя глазами зал, Тинрайт вновь убедился в том, что лишь Хендон Толли вслушивается в слова поэмы с неподдельным интересом. Его брат Карадон перестал ощупывать толпу глазами и обратил равнодушный взор на гобелены, украшавшие стены банкетного зала. Придворные перешептывались, украдкой бросая на герцога любопытные взгляды. Нынешним утром большинству из них пришлось, невзирая на холод и пронизывающий ветер, участвовать в торжественной встрече Карадона. Герцог Саммерфильда высадился на берег и прошествовал в замок в сопровождении своей свиты, а также целого эскадрона солдат в полном боевом вооружении. На их щитах красовался герб семейства Толли — дикий вепрь на фоне скрещенных копий. Лица солдат были так суровы и угрюмы, что даже самые беспечные горожане поняли: братья Толли не просто устроили эффектное зрелище, они демонстрируют свою силу.
Пока Тинрайт декламировал строфы о победе великих братьев, богов Тригона, над их жестоким отцом Сверосом, Карадон по-прежнему смотрел в пустоту, поглаживая собственные пальцы. Его брат Хендон подался вперед, глаза его сверкали довольным блеском, на губах играла улыбка. Элан М'Кори, напротив, все глубже и глубже уходила в себя. Ее взгляд стал таким же холодным и безжизненным, как взоры давно почивших вельмож на полотнах в портретном зале. Мэтту всегда казалось, что эти высокородные особы взирают на него надменно и неодобрительно. Возможно, лишь душевное смятение заставило поэта различить те же чувства в рассеянном взгляде Элан. К тому же он отваживался взглянуть в ее сторону только мельком.
Мэтт знал на опыте, что привести к счастливому концу сюжет о бессмертных богах чрезвычайно трудно. Но сделать это было необходимо — в поэме, сочиненной по случаю церемонии благословения принца, нельзя живописать кровавую вражду, вспыхнувшую между отпрысками Мади Суразем и отпрысками Онейны. Тинрайт не мог допустить, что Хендон Толли, каким бы он ни был жестоким и кровожадным, желает прославить день благословения новорожденного принца поэмой о том, как царственные братья уничтожили потомство другой супруги своего отца. Если король Олин или кто-то из его детей вернет себе трон, наверняка найдутся доброжелатели, которые сообщат о странных поэтических пристрастиях правителя. Тогда Хендону не избежать обвинения в государственной измене. Как и прославлявшему его поэту.
Государственная измена. Когда Тинрайт приступил к последним строфам, на лбу у него выступили бисеринки пота.
«Не оставь меня своими милостями, Зосим, покровитель поэтов!» — взмолился он.
Глупо страшиться обвинений в будущем, если сегодня ночью он намерен совершить преступление, грозящее смертью.
Прежде чем перейти к финальной строфе, где Перин низвергал своего жестокого пьяного отца, Тинрайт сделал многозначительную паузу. В обычной жизни он мало задумывался о том, существуют ли боги и способны ли они вмешиваться в людские дела. Легенды и мифы служили для него неисчерпаемым кладезем сюжетов, и не более того. Но бывали редкие моменты, когда в душе поэта оживало чувство благоговейного страха перед богами, как в детстве. В такие моменты он чувствовал их присутствие так же осязаемо, как человек чувствует упавшую на его лицо холодную тень. Сознание того, что ему придется ответить за содеянное перед судом богов, пронзило Тинрайта ледяной иглой.
Ноги у поэта дрожали — то ли от дурных предчувствий, то ли от усталости, ведь стоять ему пришлось долго. Наконец он прочитал заключительные строки, Пазл поднес к губам флейту и сыграл нечто бравурное. Тинрайт низко поклонился. Хендон Толли первым несколько раз хлопнул в ладоши. Придворные, следуя его примеру, разразились жидкими аплодисментами и одобрительными возгласами. Элан М'Кори поднялась со своего места и направилась к выходу. Тинрайт заметил, как глаза ее сверкнули под вуалью. Хендон Толли протянул руку и бесцеремонно схватил Элан за рукав:
— Куда вы так спешите, дражайшая невестка? Наш милый поэт немало потрудился, дабы доставить нам удовольствие. Он жаждет услышать похвалу из ваших прекрасных уст.
— Отпусти ее, — пробурчал Карадон Толли. — Пусть все убираются восвояси. Нам с тобой есть о чем поговорить, брат.
— Но как же наш бедный стихотворец? — с ухмылкой настаивал Хендон. — Неужели прекрасные дамы не наградят его ни единым словом одобрения?
Элан покачнулась, и Тинрайту показалось, что она вот-вот упадет без чувств. Если бы это случилось, тщательно разработанный план поэта пошел бы прахом: вокруг Элан собрались бы обеспокоенные фрейлины и горничные, к ней пригласили бы лекаря, и в этот вечер она ни на мгновение не осталась бы в одиночестве. Однако Элан взяла себя в руки.
— Разумеется, любезный деверь, я очень благодарна поэту за доставленное удовольствие, — произнесла она усталым ровным голосом. — Его поэма произвела на меня сильное впечатление. Произведения, посвященные деяниям богов, всегда чрезвычайно поучительны. Мы внимаем им и осознаем, как построить собственную жизнь согласно требованиям разума и справедливости.
С этими словами она сделала реверанс, оперлась на руку своей горничной и медленно вышла из зала. Шум голосов, стихший во время речи Элан, поднялся вновь.
— Благодарю богов за то, что моя жена не похожа на эту надменную особу, — поджав губы, изрек Карадон. — С такими нежными цветами чересчур много возни. Маленькая Элан всегда была слишком меланхолична.
Хендон Толли сделал поэту знак подойти и, когда тот почтительно приблизился, сунул ему в руку звякнувший кошелек.
— Благодарю вас, лорд Толли, — пролепетал Тинрайт и сунул кошелек в карман так поспешно, что не успел понять, туго ли он набит. Это уже большая удача — получить от Хендона награду, а не оплеуху или оскорбление.
— Вы очень добры, милорд. Я счастлив, что мое скромное творение…
— Ваше скромное творение изрядно меня позабавило, а в последние дни мне редко случалось забавляться. Кстати, вы заметили, как сморщился старый хрен Броун, когда вы читали о том, что кровь властителя-тирана удобрит почву нашей родной страны? Я чуть не расхохотался, глядя на него.
— Я… я ничего не заметил, милорд.
— Откровенно говоря, среди придворных нашлось не много ценителей поэтического слова, — продолжал Хендон. — Во время чтения все ерзали, как караси на сковородке. Нет, здешний двор не идет ни в какое сравнение с двором Сиана. Тамошние вельможи образованны, остроумны, способны оценить хорошую шутку и понять смысл философской метафоры. А эти невежи и тупицы нагоняют на меня скуку. Их общество кажется мне пресным, как овсяная каша без соли.
— Довольно, Хендон, — резко бросил Карадон. — Отпусти наконец писаку. Нам предстоит серьезный разговор, и ты изрядно утомил меня своими дурацкими забавами.
Тинрайт заметил, как Хендон метнул на герцога странный взгляд, в котором насмешка соединилась с отвращением.