Страница 93 из 122
— Что это такое? — спросила она, кивнув на семь гильз на куске картона.
— Гильзы. Их нашли после убийства Мартинеса.
— Бог ты мой, что за отвратное зрелище,— она невольно содрогнулась.
Тут и вторая ее рука скользнула ему под рубашку, на сей раз спереди, кончики ее пальцев легко добежали до его груди, и наконец ее руки сомкнулись на нем, притягивая его к себе. Он с трудом дышал от волнения.
— А почему одна из гильз черная?
— Не знаю.— Он смел все семь гильз в пластиковую сумку и застегнул молнию.
— Это важно? — Она почувствовала, как пот выступил у него на спине.
— Да,— ответил он и пожал плечами.— Я думаю, что важно. А почему черная? Именно это и предстоит выяснить.— Он открыл ящик письменного стола и бросил в него сумку. Тут она его отпустила, чтоб он мог заправить рубашку, собрать кучу папок и сложить их в кейс.
— Твой партнер — Манкузо? — Она так произнесла это имя, словно сам его привкус был ей отвратителен.— А что он думает обо всем этом?
— Он? Да он ни о чем не думает. Ему три месяца осталось до пенсии. Он только жаждет, чтоб они прошли побыстрее.
Росс вынул из кармана ключи и запер ящик.
— Куда же ты хочешь пойти пообедать?
Но когда он поднял на нее глаза, то увидел, как указательным пальцем она очерчивала круг на своем свитере, маленький круг, что обрамлял сосок ее левой груди, и он набухал под воздушной шерстью. Зачарованный, он остановился, испытывая страстное желание.
— Я не хочу обедать,— сказала она.
21.00.
Через полчаса Манкузо позвонил снова. Но на этот раз никто не ответил. И когда он глянул на часы, то быстро сообразил, что к этому времени Джин и другие секретарши уже разошлись и офис опустел. Пришлось сказать Мэнди, что вечеринку они устроят как-нибудь в другой раз. И, пройдя через новый раунд тостов и рукопожатий, он наконец проскользнул за дверь, предоставив торжеству идти полным ходом без него.
Он постоял немного, наблюдая за потоком последних машин на Е-стрит, и подумал о вечно занятых, спешащих трудягах, которые торопятся сейчас домой к своим семьям до наступления ночи. И еще он подумал о домах, куда они стремятся, в большинстве своем крепких, хозяйство в которых ведется надлежащим образом,— в общем, о домах среднего класса. Мужчины будут есть горячий обед за накрытым длинным столом и возносить хвалу Господу, не думая над смыслом своей молитвы. Как должное они принимали вечные радости жизни — дом, жену, семью, достаток — все, чего лишен он, Джо Манкузо, в этой жизни. В ее суматохе, под ее напором.
Он почувствовал, что качается, и понял: явно перебрал. Тогда он сосредоточился на уличном знаке, который висел на углу, и, повернув направо, пошел по 10-стрит к Конститьюшн-авеню и Мэллу.
Прямо над ним ночные огни весело играли с колоннадой Музея естественной истории. Он дошел до угла улицы, мурлыча себе под нос песню без слов. Тут для прохожих зажегся красный, и он остановился.
Позади него был газетный киоск. Он подошел и заглянул внутрь, поднырнув под лампы дневного света. Продавец только что разрезал веревку на кипе "Вашингтон пост". Манкузо перегнулся через плечо киоскера.
Заголовок шел через всю первую полосу. Он гласил:
УБИЙЦА МАРТИНЕСА ЗАСТРЕЛЕН В СТЫЧКЕ
И пониже:
ПРЕЗИДЕНТ СЛАВИТ ГЕРОИЧЕСКОГО АГЕНТА ФБР
Манкузо смотрел на фотографии первой полосы сквозь алкогольный туман. На одной президент выступал с трибуны над большой государственной печатью Соединенных Штатов. Манкузо видел президента и подиум, но не стекла, отражавшие текст ею речи. Поначалу он подумал, что это очень плохо — все должны знать, что за штука такое вот шоу. Но потом ему в голову пришла другая мысль — люди хотят видеть и слышать президента. Так почему не дать им такую возможность? Кому от этого хуже?
Затем он взглянул на другое фото. Мужчину на нем он не узнал — большой, толстый, в смешном темном костюме, плохо сидевшем на нем, в небрежно повязанном галстуке. Руки держит перед собой неуклюже, словно не понимает, что его в этот самый момент фотографируют. Манкузо пришло в голову, что человек этот похож на его дедушку. И тут его осенило, что это он сам, Джо Манкузо.
— Хотите газету? — спросил продавец.
— Чего?
— Я спросил, вам газета нужна или что?
— Да,— ответил Манкузо.— Давайте газету.
Он порылся в кармане, нашел мелочь и расплатился. Он взял первую часть номера и сунул в задний карман брюк, потом пересек улицу и направился к Мэллу.
Памятник Вашингтону был полностью освещен, и, проходя мимо, Манкузо увидел кольцо флагов, развеваемых ветром. Он ступил на траву и пошел назад к памятнику и вниз по холму к 17-стрит, которая пересекала Мэлл. Холм порос травой до самого бассейна, и Манкузо мог видеть обелиск Линкольна весь в переливах желтого теплого света, а позади и как бы в противовес ему догорающий багряный закат.
Он уселся на скамейке у бортика бассейна. Отсюда он мог обозревать все: Капитолий дальше к востоку, памятник Вашингтону и обелиск Линкольна. Все они ярко светились. Манкузо вспомнил, как он впервые шел ночью мимо бассейна. Тогда он был еще молодым — новым человеком в Вашингтоне, новым агентом в ФБР, новым мужем. Сколько воды утекло с тех пор, сколько времен года сменилось. Но он помнил себя тогдашнего, в тяжелых тупорылых башмаках на шнуровке, с широким галстуком, в двубортном костюме — он никак не мог научиться застегивать его правильно. Носовой платок с тремя зубчиками он всегда носил в верхнем кармане, так как всякий знал, что Гувер любит, чтобы у его сотрудников из кармана торчали кончики платка. Тогда он был еще мальчишкой. Мальчишкой, которому мир нашептывал обещания. И манил, манил.
Сидя так, он задумался о немолодом человеке с первой полосы газеты. Он не мог понять, как все успело так измениться вокруг. Не мог понять и, возможно, никогда не поймет.
Все изменилось, уплыло из-под ног, как песчаные отмели уходят под воду. Все, чего он хотел,— это верой и правдой служить своей стране, защищать Конституцию, претворять в жизнь законы Соединенных Штатов. Но кто-то — он не заметил кто — смешал все карты и правое сделал неправым, а неправое правым, героев превратил в преступников и наоборот. Ему бы остановиться да прислушаться к голосу собственной совести. Ведь только она тревожила его. А он вместо этого слушал своих начальников и выполнял в точности все их приказы. Потому что всегда верил: если кто-то и может отличить добро от зла, так это они.
Однако не сработало. Нет, не сработало. Все эти годы он не знал почему. До сегодняшнего вечера, когда оказался на телешоу рядом с президентом.
Теперь-то он знал, почему не сработало. Да потому, что президент был в гриме и делал вид, что знает свою речь наизусть, а на самом деле он считывал ее текст со стекла. И все это было просто шоу. Речи, президентство, все правительство. Вот почему люди вроде Бендера полагали, что могут творить что хотят. И выходить сухими из поды. Дело лишь в том, как ты выглядишь перед камерами. И вся жизнь для них — огромное треклятое телешоу!
Он нагнулся и ощутил какой-то сверток в заднем кармане брюк — сложенный номер "Вашингтон пост". Он вынул его из кармана. Чтобы читать, света было явно недостаточно, да и устал он порядком. Но службу газета могла сослужить. Он перелистал несколько полос, разложил их и растянулся на скамье, укрывшись остальными газетными листами. Потом подложил руки под голову и, лежа на скамье, снова принялся мурлыкать себе под нос песню без слов. И тут он вдруг понял, что за песню напевает, и сразу вспомнил слова.