Страница 37 из 66
Скорость, с которой был подавлен мятеж, принесла сыну Зенги престиж, столь необходимый для его новорожденной власти. Усвоив этот урок, Раймон Антиохийский стал менее предприимчивым. Что касается Унара, то он поспешил предложить правителю Алеппо руку своей дочери.
Брачное соглашение было составлено в Дамаске, — уточняет Ибн аль-Каланиси, — в присутствии послов Нуреддина. Тотчас стали готовить приданое, и, когда он было собрано, послы отправились обратно в Алеппо.
С этого момента положение Нуреддина в Сирии стало весьма устойчивым. И всё же заговоры Жослена, набеги Раймона и козни старой дамасской лисы казались ничтожными в сравнении с той опасностью, что наметилась на горизонте.
Одна за другой приходили вести из Константинополя, с территорий, захваченных франками, и из соседних краев. Согласно этим известиям, короли франков прибывали из своих стран, чтобы напасть на земли ислама. Они оставили свои владения пустыми, лишёнными защитников и привезли с собой богатства и огромное количество боевой техники. Их число, как утверждалось, достигало миллиона пехотинцев и всадников, или даже больше.
Когда Ибн аль-Каланиси писал эти строки, ему было семьдесят пять лет и он, вне сомнения, помнил, как полвека назад ему пришлось сообщать почти теми же словами о событии того же рода.
Действительно, второе франкское вторжение, спровоцированное падением Эдессы, казалось поначалу повторением первого. Осенью 1147 года на Малую Азию обрушились бесчисленные воины с пришитыми, как и тогда, на их спины кусками ткани в виде креста. После того, как они миновали Дорилею, где случилось историческое поражение Кылыч-Арслана, их встретил сын последнего, Махмуд, чтобы отомстить с опозданием в 50 лет. Он устроил серию засад и нанёс им крайне губительные удары. «Не перестают сообщать, что их число уменьшается, и потому люди немного успокаиваются». Ибн аль-Каланиси даже добавляет, что «после всех утрат, которые они понесли, франков, говорят, осталось около ста тысяч». Очевидно, и в этот раз не следует принимать эти цифры на веру. Как и все его современники, хронист Дамаска не слишком дорожил точностью и в любом случае не имел средств для проверки этих оценок. Но можно приветствовать повествовательные предосторожности Ибн аль-Каланиси, который добавляет слово «говорят» каждый раз, когда цифры кажутся ему подозрительными.
И хотя Ибн аль-Асир не столь щепетилен, он всегда, представляя свою личную интерпретацию того или оного события, не забывает закончить своё изложение словами «Алляху алам» («Один Аллах знает»).
Каково бы ни было точное число новых франкских захватчиков, несомненно, что их отряды, соединённые с теми, что находились в Иерусалиме, Антиохии и Триполи, заставили арабский мир встревожиться и наблюдать за их передвижением с испугом. Всех мучил один вопрос: какой город первым подвергнется их нападению? По всей логике они должны были бы начать с Эдессы. Разве не для того они пришли, чтобы отомстить за её захват? Но с тем же успехом они могли захватить Алеппо, чтобы таким образом обезглавить растущую мощь Нуреддина и чтобы потом Эдесса пала сама собой. Но на самом деле не произошло ни первое, ни второе. «После долгих споров между королями, — говорит Ибн аль-Каланиси, — они наконец решили напасть на Дамаск, и они были настолько уверены, что овладеют им, что сразу договорились о разделе его земель».
Напасть на Дамаск? Напасть на город Муануддина Унара, единственного мусульманского правителя, имевшего союзнический договор с Иерусалимом? Франки не могли оказать большую услугу арабскому сопротивлению! В ретроспективе кажется, однако, что могучие короли, возглавившие франкские армии, сочли, что только завоевание одного из наиболее знаменитых городов, наподобие Дамаска, сможет оправдать их приход на Восток. Арабские хронисты говорят в основном о Конраде, короле немцев, и даже не упоминают о присутствии короля Франции Луи VII, личности и вправду небольшого масштаба.
Узнав о замыслах франков, — рассказывает Ибн аль-Каланиси, — эмир Муануддин начал приготовления с целью расстроить их зловредные планы. Он укрепил все места нападения, за которые можно было опасаться, расставил солдат на дорогах, засыпал колодцы и уничтожил все источники воды в окрестностях города.
24 июля 1148 года отряды франков подошли к Дамаску с целыми колоннами верблюдов, вёзших их багаж. Защитники Дамаска выходили из города сотнями, чтобы сразиться с захватчиками. Среди них находился очень старый богослов магрибского происхождения аль-Финдалави.
Увидев его идущего пешком, Муануддин приблизился к нему, — повествует Ибн аль-Асир, — приветствовал его и сказал: «О почтенный старец, твой преклонный возраст освобождает тебя от битвы. Это нам надлежит защищать мусульман». Он попросил старика вернуться назад, но аль-Финдалави отказался со словами: «Я продал себя и купил меня Аллах». Так он сослался на слова Всевышнего: «Аллах купил у правоверных их жизни и их имущество, чтобы взамен дать им рай».
Аль-Финдалави пошёл вперёд и сражался с франками, пока не пал под их ударами.
Этот мученический подвиг вскоре был продолжен другим аскетом, палестинским беженцем по имени аль-Халули. Но несмотря на эти героические деяния продвижение франков остановить не удавалось. Они заполнили долину Гута и поставили там свои шатры, приблизившись в некоторых местах к стенам. Вечером первого дня сражения защитники Дамаска, опасаясь худшего, начали сооружать баррикады на улицах.
На следующий день 25 июля было воскресенье, — рассказывает Ибн аль-Каланиси, — и защитники совершили утром вылазку. Битва не прекращалась до конца дня, когда все были измучены. При этом каждый остался на своей позиции. Армия Дамаска провела ночь в готовности противостоять франкам, и горожане оставались на стенах и несли стражу; они видели врагов прямо перед собой.
В понедельник утром жители Дамаска обрели надежду, увидев приходящие одна за другой с севера волны тюркских, курдских и арабских всадников. Так как Унар написал всем соседним князьям с просьбой о подкреплении, те начали подходить к осаждённому городу. На следующий день обещалось прибытие Нуреддина с армией Алеппо, а также его брата Сайфеддина с войсками из Мосула. При их приближении Муануддин, по словам Ибн аль-Асира, послал одно письмо иноземным франкам и другое — франкам Сирии. По отношению к первым он выражался простым языком: «Пришёл князь Востока; если вы не уйдёте, я отдам ему город, и вы пожалеете об этом». С другими, «колонистами», он говорил иначе: «Неужели вы обезумели, что помогаете этим людям против нас? Разве вы не понимаете, что если они овладеют Дамаском, то они и вас постараются изгнать из ваших городов? Что до меня, то если я не смогу защитить город, то я отдам его Сайфеддину, а вы хорошо знаете, что если он возьмёт Дамаск, вы не сможете остаться в Сирии».
Этот манёвр Унара имел успех немедленно. Удалось заключить секретный договор с местными франками, которые принялись убеждать немецкого короля удалиться от Дамаска до прибытия к защитникам новых подкреплений. Чтобы обеспечить удачу своим интригам, Унар раздавал немалые взятки и заполнил фруктовые сады вокруг города сотнями партизан, которые устраивали засады и не давали франкам покоя. С вечера понедельника распри, посеянные старым тюрком, стали давать результат. Всерьёз павшие духом осаждающие решили осуществить тактический отход, чтобы перегруппировать свои силы, и оказались подверженными нападениям воинов Дамаска посреди открытой равнины, не имея в распоряжении абсолютно никаких источников воды. Через несколько часов их положение стало настолько невыносимым, что их короли уже не помышляли более о захвате сирийской метрополии, а только о том, чтобы спасти свои войска и себя лично от уничтожения. Во вторник армия франков уже бежала к Иерусалиму, преследуемая воинами Муануддина.