Страница 27 из 66
Полное безразличие, с которым члены секты позволяли себя убивать, внушало современникам мысль, что убийц предварительно опьянили гашишем. Их стали поэтому называть «гашишьюн» или «гашишин», это слово потом превратилось в «ассасин» и скоро стало привычным во многих языках. Хотя эта гипотеза правдоподобна, во всём, что касается секты ассасинов, трудно отличить легенду от реальности. В самом ли деле Гассан потчевал своих послушников наркотиками, чтобы создать у них временное ощущение нахождения в раю и таким образом вдохновить их на мученичество? Или он просто приучал их к определённым наркотиками, чтобы постоянно держать их в своей власти? Или давал им какой-то напиток, вызывающий эйфорию, чтобы они не пали духом в момент совершения убийства? Или он скорее полагался на их слепую веру? Каков бы ни был ответ, любая их этих гипотез отдаёт должное исключительному организационному таланту Гассана.
Его успехи были, между тем, ошеломляющими. Первое убийство, осуществлённое в 1092 году, через два года после основания секты, само по себе является эпопеей. Сельджуки были тогда в апогее своего могущества. А ведь основателем их империи, человеком, превратившим за тридцать лет в настоящее государство завоёванную турками область, вдохновителем возрождения власти суннитов и борьбы против шиитов, был старый визирь, само имя которого напоминало о его творении, Низам аль-Мульк, «Порядок царства». 14 октября 1092 года один из послушников Гассана пронзил его грудь кинжалом. «Когда Низам аль-Мульк был убит, — говорит Ибн аль-Асир, — государство распалось». Действительно, империя сельджуков больше никогда не обретала единства. Её дальнейшая история была отмечена не завоеваниями, а непрерывными войнами за престолонаследие. «Миссия завершена» — мог сказать Гассан своим египетским друзьям. Теперь был открыт путь для фатимидской реконкисты и для выхода на сцену Низара. Но в Каире мятеж не удался. Аль-Афдал, унаследовавший пост визиря от отца в 1094 году, беспощадно расправился со сторонниками Низара, а его самого замуровал живым. Гассан после этого оказался в непредвиденной ситуации. Он не отказался от наступательной реконструкции шиитского калифата, но понял, что для этого нужно время. Поэтому он изменил свою стратегию: продолжая в полном объёме свою подрывную работу против официального ислама и его религиозных и политических представителей, он приложил все усилия, чтобы найти место для создания своего фьефа. А какая ещё страна могла предоставить ему лучшие перспективы, нежели Сирия, раздробленная на множество крошечных противоборствующих государств? Достаточно было внедриться сюда со своей сектой, натравить один город на другой, заставить какого-нибудь эмира враждовать со своим братом и ждать дня, когда фатимидский калифат выйдет из состояния застоя.
Гассан отправил в Сирию персидского предсказателя, загадочного «врача-астролога», который обосновался в Алеппо и сумел войти в доверие к Рыдвану. Члены секты стали стекаться в город, проповедовать своё учение и создавать ячейки. А чтобы сохранить дружбу с сельджукским князем, они не брезговали оказанием ему мелких услуг, как то убийство некоторых его политических противников. После кончины в 1103 году «врача-астролога» секта незамедлительно делегировала к Рыдвану нового персидского советника, Абу-Тахера, золотых дел мастера. Очень скоро его влияние на князя стало ещё более значительным, чем у предшественника. Рыдван прислушивался ко всем его советам, и, по утверждению Камаледдина, ни один житель Алеппо не мог рассчитывать даже на небольшую благосклонность монарха или решение какой-либо административного вопроса без поддержки одного из многочисленных сектантов, находившихся в окружении князя.
Но ассасинов ненавидели уже из-за одного их могущества. Особенно Ибн аль-Кашаб всё время призывал положить конец их деятельности. Он ставил им в вину не только злоупотребление властью, но также, и прежде всего, ту симпатию, которую они проявляли в отношении к западным захватчикам. Как ни парадоксально, но это обвинение было обоснованным. К моменту появления франков ассасины, только ещё начинавшие укореняться в Сирии, получили прозвище «батини», что означает — «те, кто принадлежит не к той вере, какую они проповедуют публично». Это прозвище свидетельствовало, что члены секты были мусульманами только на словах. Шииты, к которым принадлежал и Ибн аль-Кашаб, не испытывали к ученикам Гассана никакой симпатии из-за их разрыва с фатимидским калифатом, который, несмотря на его ослабление, оставался постоянным защитником шиитов в арабском мире.
Презираемые и преследуемые всеми мусульманами, ассасины, как следствие, не были огорчены при виде христианской армии, наносившей поражение за поражением и сельджукам, и аль-Афдалу, убийце Низара. Нет никакого сомнения, что чрезмерно примирительное отношение Рыдвана к иноземцам было в значительной степени продиктовано советами «батини».
По мнению Ибн аль-Кашаба, сговор между ассасинами и франками был равносилен предательству. И действовал он соответственно. Во время резни, произошедшей после смерти Рыдвана в конце 1113 года, за «батини» гонялись и на улицах, и в домах. Некоторых линчевала толпа, других сбрасывали со стен. Тогда погибло около двухсот членов секты и среди них Абу-Тахер, мастер золотых дел. «Однако, — говорит Ибн аль-Каланиси, — многие сумели бежать и нашли приют у франков или рассеялись по стране».
Когда Ибн аль-Кашаб лишил ассасинов их главного бастиона в Сирии, они только начинали развёртывать свою удивительную деятельность. Извлекая уроки из своего провала, секта изменила тактику. Новый представитель Гассана в Сирии, персидский пропагандист по имени Бахрам, решил прекратить на время всякие показные акции и возобновить кропотливую и тихую организационно-инфильтрационную работу.
Бахрам, — рассказывает дамасский хронист, — жил очень незаметно и уединённо, так меняя обличие и одежду, что мог разъезжать по городами и укреплённым местам, не вызывая подозрений.
По прошествии нескольких лет он располагал достаточной сетью адептов, чтобы выйти из подполья. К слову сказать, он нашёл и отличного покровителя взамен Рыдвана.
Однажды, — повествует Ибн аль-Каланиси, — Бахрам прибыл в Дамаск, где атабег Тогтекин проявил осторожность и принял его хорошо, учитывая зловредность его и его банды. Он оказал ему знаки уважения и обеспечил ему неусыпную охрану. Второй человек в сирийской метрополии, визирь Тахир аль-Маздагани, договорился с Бахрамом и, хотя и не принадлежал к его секте, помогал ему расставлять свои злодейские сети повсюду.
Как следствие этого, вопреки кончине Гассана ас-Саббаха в его логове Аламут в 1124 году, деятельность ассасинов только усилилась. Убийство Ибн аль-Кашаба не было единичным актом. Через год ещё один из первых лидеров «сопротивления носящих тюрбан» пал под их ударами. Все хронисты уделяют этому убийству особое внимание, поскольку человек, возглавлявший в августе 1099 года первую гневную манифестацию против франкского вторжения, стал затем одним из наиболее высоких религиозных авторитетов в мусульманском мире. Из Ирака пришла весть, что кади всех кади Багдада, украшение ислама, Абу-Саад аль-Харави, подвергся нападению «батини» в большой мечети Намазана. Они убили его ударами кинжалов и тотчас скрылись, не оставив никаких следов и улик. Их никто не преследовал — столь велик был страх перед ними. Это преступление вызвало яростное возмущение в Дамаске, где аль-Харави жил долгие годы. Деятельность ассасинов вызывала растущую враждебность особенно в религиозной среде. Большинство верующих испытывало горестные чувства, но они боялись говорить об этом, ибо «батини» стали убивать тех, кто сопротивлялся им, и помогать тем, кто поддерживал их в их заблуждениях. Никто не осмеливался более обвинять их публично — ни эмир, ни визирь, ни султан!
Этот страх был неслучаен. 26 ноября 1126 года аль-Борсоки, всемогущий правитель Алеппо и Мосула, в свою очередь, испытал на себе ужасную месть ассасинов.