Жрец Лейлы

—

Это правда. — Старший качнул длинной иссиня-черной косой.

—

Это действительно Дэвид. Я чувствую нити связывающей нас клятвы. Получается, она распространяется и во времени?

Связь клятвы? Бард вскинул брови… Так это на самом деле, что некоторые воины прибыли из других времен. Он еще не успел дать имя своему сыну, и уж точно пока никто, тем более оборотни, не давал ему никаких клятв.

Тем временем оба оборотня опустились каждый на одно колено, и их руки прижались в приветственном салюте темных. Младший из них вычертил в воздухе странный знак, который вспыхнул зеленоватыми линиями и погас. Рядом с Ролани всем телом вздрогнул Гадин, бросая какое-то ответное заклинание.

—

Что ты делаешь? — Отец почувствовал, как сына коснулась магия. А Верховный маг Черной Ложи побледнел как полотно.

Бард взглянул на оборотней. Ролани прекрасно знал форму и знаки отличия воинов Тьмы. И в одежде Пантер, застывших в военном салюте перед его сыном, легко угадывались регалии командующего и генерала Черной Ложи. Бард посмотрел на своего младенца, вокруг которого формировалось свечение, и аккуратно положил его на траву, отступая на шаг.

В тот же миг над ним взметнулось видение взрослого мужчины с веселыми жестокими золотыми глазами и матово-белой шевелюрой. В разрезе шелковой рубашки небрежно болтался медальон Верховного мага Черной Ложи.

Мгновение — и фантом рассеялся, оставив на траве младенца и двух запыленных после дороги нелюдей.

—

Понятно, — как-то грустно улыбнулся Гадин. — Так вот кто будет моим преемником.

—

Не бард? — задумался Ролани. — Но

почему?

Более старший оборотень, тот, на котором

проявлялись

регалии командующего, поднялся на ноги и улыбнулся:

—

Нам он об этом не рассказывал, уважаемый

Ролани.

Нам особо приятно познакомиться с отцом Дэвида.

Младший фыркнул и мечтательно закатил глаза:

—

Вот вернемся… и я расскажу Дэвиду

про

то, какой он был лапочка.

Ролани хмыкнул и

поднял

сына с травы:

—

Дэвид, значит. — Он погладил чистый лоб младенца, тот уже сладко посапывал в одеяле. — Что ж, неплохое имя. Гадин, когда он придет к тебе, ты позаботишься, чтобы он был достоин того титула, который ты

носишь?

—

Ну если все пройдет нормально и так, как это

должно

свершиться, то конечно, — кивнул рыжеволосый. —

Твой

сын

все-таки.

—

Хорошо, — наклонил

голову

бард.

—

Кэртис, Эрик! — К ним подошел юноша.

Гадин не сдержался и присвистнул, разглядев его

поближе:

—

Отличная маскировка, молодой человек.

Сапфировые глаза взглянули на него и… улыбнулись.

— Спасибо, темный.

—

Ли, смотри, кто это!

—

Младший оборотень радостно потянул подошедшего к Ролани. — Это Дэвид! Такой маленький!

—

Значит, ему все-таки более восьмисот лет, — пробормотал тот, разглядывая сладко спящего ребенка, а потом поднял глаза, и Ролани вздрогнул.

Они оба замерли, вцепившись друг в друга взглядами, и юный жрец Лейлы медленно отступил на шаг, потом еще один. Затем низко поклонился барду. Тот прищурил насмешливые золотистые, как у сына, глаза и тихо произнес:

—

Приятно познакомиться, жрец Лейлы…

В воздухе витало странное напряжение.

Я шел на звук гитары. Манящий звук, которому не мог противостоять. Наверное, только я один его слышал, потому что играли специально для меня. Тогда я видел глаза Ролани-Барда, самого знаменитого певца Эмира за все времена. Того, кто пел для самих богов по их просьбе. То, что я там увидел, я не смог рассказать никому. Даже Кэртису. Хотя все они видели, что между мной и отцом Дэвида случилось нечто странное.

А теперь он заманивал меня. И я пришел.

Он сидел на большом валуне спиной ко мне и перебирал струны гитары. Чем-то в этот момент он мне живо напомнил Сигана. Какая-то удивительная пронзительно-печальная мелодия рвалась со струн.

—

Ты все-таки пришел, — заметил он, не поворачиваясь.

—

Ты позвал, — пожал я плечами и сел рядом. И вспомнил, что если у Дэвида были золотые глаза, то надо сильно приглядеться к глазам барда, чтобы увидеть, что под таким же золотом скрывается самый настоящий янтарь, в котором можно увязнуть, подобно какому-нибудь неосторожному насекомому.

—

Ты увидел…

Я молча кивнул.

Бард покосился на меня:

—

Почему промолчал?

—

А что это даст? Но по крайней мере теперь я знаю, почему

исчез Ролани-Бард. Эта тайна будет греть мне душу, если, ко

нечно, ты не собираешься меня избавить от воспоминания о том, что я рассмотрел на дне твоих глаз.

Он тихо рассмеялся:

—

Нет. Раз ты смог узреть, значит, так и надо. Видеть подобных себе дано лишь тем, кто рано или поздно окажется в таком же положении. Тебе предстоит длинный, выматывающий и необычный путь, маленький жрец Лейлы…

—

Почему же я увидел в твоих глазах его окончание? — поинтересовался я, ежась как от холода, хотя светило солнце.

—

Потому, что ты стоишь в самом начале пути и тебе кажется концом то, что может стать началом нового витка. Ты совсем не случайно оказался здесь, юный жрец… — Он вздохнул и положил ладонь на струны. Его взгляд был серьезен.

— Я… Однажды моя служба Лейле закончится?

Он внимательно посмотрел на меня. Потом пожал плечами:

—

Однажды приходит к своему концу все. А сколько пройдет времени, знает лишь одна судьба, жрец. Тебе сейчас сложно понять, да ты и не хочешь ничего понимать. Просто прими к сведению то, что ты увидел, и сохрани это. Когда понадобится, ты воспользуешься полученным знанием.

Я медленно кивнул… А потом все-таки спросил:

—

Каково это, служить силе, которая неизмеримо выше, чем боги?

Слабая улыбка скользнула по губам барда.

—

Ты задаешь вопросы, ответы на которые ты сам сможешь получить… Но очень не скоро.

—

Хорошо, — снова кивнул я… — Зачем

во площенному

Безумию

этот фарс с битвами?

И снова загадочная

улыбка

.

—

Тебе твоя богиня часто

объясняет мотивы своих поступков? — Я

отрицательно покачал

головой.

—

Почему

же ты думаешь,

что меня

посвящают

больше?

Мне отчего-то

стало стыдно,

как

будто я снова стал мальчишкой и что-то не понимаю в словах мамы.

Ролани

хмыкнул и прикоснулся к струнам:

—

Давай-ка я

лучше спою тебе. Ты же слышал, что я могу

спеть о любом

человеке или боге… О ком бы ты хотел услышать

сейчас?

И я

поднял голову:

—

О тебе.

— Никто никогда не просил меня о таком, — задумчиво произнес Ролани. — Но… я тебя понимаю. Я спою тебе о себе, лорд Лилиан. Когда еще мне представится такая возможность.

Некоторое время он сидел, задумчиво вглядываясь в пространство, а потом скользнул пальцами по струнам.

Лейла великая и прекрасная! Когда в Мигаре я танцевал свой танец со смертью, я делал это не только телом, но и душой. И музыка, которую слышали тогда на площади, была музыкой моей души. Ролани так пел, как я тогда танцевал, единственный раз в своей жизни.

Я слышал слова его песни. Но не мог запомнить ни строчки, он пел, а пространство растворяло тебя в его песне, заставляя слышать не ушами, а погружаться в песню. Это была его жизнь: от самого своего рождения до нашей с ним сегодняшней встречи здесь и сейчас. Я ее не видел и не слышал, я ее

чувствовал.