Страница 109 из 165
Не претендуя на исчерпывающее решение этой сложной проблемы, можно сказать, что к началу XX века организация Русской Православной Церкви себя в достаточной степени дискредитировала: подчиненностью бюрократической машине государства, догматизмом, а порой и малой культурой. В отличие от католичества и протестантизма, Православная Церковь оппонировала обществу и науке и в организационном плане действительно была феодальным пережитком.
Для Солоновича церковная иерархия всегда представала «властнической структурой», построенной на подчинении и принуждении. Он резко выступал против той Церкви, которая подменяла учение Христа о любви и терпимости — нетерпимостью к инакомыслящим, то есть несвободой духа. Солоно-вич обращается к проблеме, обсуждавшейся еще на вселенских соборах: возможно ли наличие благодати у человека недостойного только на том основании, что он утвержден вышестоящей церковной инстанцией, когда «избранничество» подменяется «назначением».
Возвращение к принципам раннего христианства, к учению гностиков, переосмысленному в свете новых научных открытий, дает человеку ищущему опору для противостояния развращающему нигилизму и вместе с тем открывает духовные горизонты для выбора собственного пути. Формы новой религии могут быть различны; важно, чтобы в ее основе лежало истинное учение о свете и любви. Она не должна быть массовой: массовым стало учение христианской Церкви, вобравшей в себя не только людей подготовленных, но и тех, которые до сих пор живут по законам тьмы и повинуются лярвам. Массовость рассчитана на низшие уровни сознания, она низводит человека к примитиву. Потому и нужны тайные союзы, ордена (как во времена первых христиан), где собирались бы люди одинаково мыслящие, одинаково готовые на подвиг жизни.
«Темные силы имеют свои тайные братства, образуя то, что может быть названо общим именем сатанизма, — учил Солонович, — не нужно только думать, что сатанизм выявляется в тех грязных и поистине мелких делишках полового разврата, о которых говорят многие. Это пустяки. Сатанизм грозен и могуч, его задачи обширны и глубоки, гораздо глубже, чем могут себе вообразить ученые богословы. Сатанизм проявляет свои силы там, где вопрос идет о судьбе целых народов — когда проповедуется та или другая форма темной мистики, мистики власти, религии, атеистического материализма, когда действия государства производятся его палачами, шпионами, „чрезвычайками“, подавляя всяческую мысль человеческую; он проявляется в коллективных психозах, в борьбе за власть, называемой „демократией“, в борьбе всевозможных церквей, в нетерпимости, фанатизме, связанном с ними тупоумии. Словом, сатанизм везде, где нет любви, мудрости, свободы, терпимости, правды, добра…»
Земля становится ареной борьбы светлых и темных сил за человека; однако не следует полагать, что сам человек — всего лишь их игрушка. От осознания им своей роли «в мирах и веках» (а не только в промежуток между рождением и смертью) зависит исход этой битвы, который может ускорить восхождение человечества, а может и замедлить, хотя победа света предрешена. А позиция человека в тот отрезок времени, который он именует своей «жизнью», определяет его вклад во вселенское дело и его судьбу в следующем воплощении.
Человек, таким образом, — не только «ставка» в этой борьбе, но и главное действующее ее лицо, гораздо более сильное, чем влекущие его силы. Солонович утверждал (на основании орденских легенд, а может быть, каббалы или гностических трактатов), что борющиеся за человека силы могут действовать на Земле только в формах нашего мира, а потому они ограничены, может быть, более, чем сам человек, который изначально сроден этому миру. Поэтому «Архангел может оказаться гораздо слабее среднего человека». Сила спустившегося на Землю духа — в другом: став посредником между человеком и высшим миром, он может раскрыть ему сознание, помраченное в земных условиях или не получившее импульс для своего пробуждения и развития.
Заканчивая этот курс (как мне представляется, он предшествовал приглашению слушателей в орден), Солонович подводил итоги учения.
«Человечество есть арена столкновения самых разнообразных влияний, и мистерия его истории, развертываясь на протяжении тысячелетий, подобно ручью вливается в океан Вселенского Человечества… Каждый отдельный человек значит мистически столько же, сколько и любая совокупность людей, ибо индивидуальности несравнимы и каждый может развить ту деятельность, которая приведет его к преображению. Мистика психическая в ее лучшем аспекте приводит к служению людям, а мистика пневматическая — к служению человечеству. В этом заключается единственный и подлинный смысл того, что мы называем альтруизмом, ибо альтруизм есть явление психической сферы, противоположной эгоизму. Отсюда вытекает смысл служения человечеству: слова Христа о том, что надо посещать заключенных, кормить голодных, поить жаждущих, одевать раздетых, помогать больным и так далее, можно понимать в прямом смысле, и этот смысл обязателен для всех. Но, кроме того, нужно понимать эти слова в их более глубоком смысле: как сделать все, что можно сделать, для того, чтобы на земле не было голодных, жаждущих, заключенных в тюрьмах, разутых и раздетых… Добиваясь этой последней цели, мы служим уже всему человечеству. И в этом отношении каждый должен знать, сколь глубоко правильны слова Ибсена, влагаемые им в уста Брандта: „Простится тебе все, чего ты не смог, но не простится то, чего не захотел!“»
Высокие идеи и образы орденских легенд, которые излагал слушателям Карелин, Солонович использовал для окончательного оформления того учения, которое получило название «анархо-мистицизма». В нем идеи абсолютной духовной свободы человека, эволюции духа и практическое применение христианских заповедей получили свое развитие применительно к «текущему моменту» в России. Легенды были записаны, как я слышал, в середине 20-х годов, после смерти Карелина (ибо, кроме него, никто не мог запомнить их во всем объеме) и не выходили из круга старших рыцарей. Сочинения же Солоновича и стенограммы его лекционных курсов получили очень широкое распространение. Это были «зерна Логоса», брошенные в хаос и тьму, вскоре ставшую для миллионов людей еще и тьмой смертной.
История возникновения «Ордена Света» теряется в дымке догадок и предположений; история же его разгрома относительно хорошо документирована, поскольку связана с историей мемориального Музея П. А. Кропоткина в Москве.
Официальной датой открытия музея считают 9 декабря 1923 года, когда для посетителей впервые открылись двери особняка в Кропоткинском (ранее — — Штатном) переулке. Однако начало музею было положено через неделю после смерти П. А. Кропоткина, 15 февраля 1921 года, когда Моссовет принял решение о передаче под мемориальный музей особняка, в котором 27 ноября 1842 года родился «апостол анархизма». Оно и положило начало всей последующей борьбе анархистов вокруг музея, потому что не указывало, кому именно передается здание.
Четыре года спустя анархист А. М. Атабекян пытался убедить общественность, что Моссовет передавал особняк под музей анархистам — и только им, забывая, что власти в то время были озабочены борьбой именно с анархистами. Ими были полны московские тюрьмы. Кронштадское восстание, которое проходило под анархистскими лозунгами, было подавлено с особой жестокостью. И когда Комиссия по организации похорон П. А. Кропоткина, состоявшая из анархистов, которые были в то время на свободе, через два дня после решения Моссовета преобразовала себя в Комитет по увековечению памяти Кропоткина, введя в свой состав его вдову, С. Г. Кропоткину, и родственника Кропоткина, географа Н. К. Лебедева, двое последних решительно отказались в нем участвовать. Они образовали новый, не анархистский, а общественный комитет.
Основания для такой постановки вопроса имелись. П. А. Кропоткин был не только и не столько революционером, сколько общественным деятелем и мыслителем. В науке ценили не «анархиста Кропоткина», а его труды по географии и геологии: за рубежом видели в нем социального мыслителя и реформатора мирового уровня. Вот почему параллельно с московской инициативной группой по увековечению памяти Кропоткина в Петрограде на собрании крупнейших представителей русской науки (среди них были президент Академии наук А. П. Карпинский, Д. И. Мушкетов, председатель Русского технического общества П. А. Пальчинский, Д. С. Зернов, известный шлиссельбуржец М. В. Новорусский) был создан свой, петроградский Комитет.