Страница 95 из 97
Самый тяжелый год —третий. До этого будущих праймов только учат, почти как обычных солдат — рукопашный бой, огневая подготовка, бой с использованием каров, тяжелых орудий и боевых машин, обработка данных разведки, картография и много чего еще, что может пригодиться воину… но третий год меняет программу.
Есть ряд упражнений и техник, которые нужно освоить до того, как прайм-линк войдет в твой мозг — они подготавливают тебя к тому, что случится потом, учат работать с потоками информации, плотность которых ты до этого не могла и представить. И это мучительно — многие часы в камерах, изолированных от внешнего мира, тысячи картинок, которые показывают тебе, а затем заставляют распределять и классифицировать, наркотики, изменяющие сознание на целые сутки, в течение которых тебе приходится управлять каром или сражаться в невыносимых условиях… На этих тренировках отсеивается еще половина.
Говорят, что в небесных городах готовят не так — у них предварительный этап занимает десятилетия. У нас научились преодолевать его за год — но праймы платят за это свою цену…»
Мириам прислушалась, но снизу, из главного зала, не доносилось ни звука — Би говорила с наемниками очень тихо. Мириам не поняла до конца, чему именно учили праймов — но бесстрашие явно входило в программу их обучения. Би совершенно равнодушно отнеслась к появлению двух громил у дверей гостиницы — и спустя несколько минут Мириам поняла почему.
Здоровенные наемники с нашивками Молотов явно заискивали перед бледнокожей девушкой, ведущей себя так, словно она, по меньшей мере, их работодатель. Флай не появился, а двое, пришедшие по его приказу, просто боялись Би — Мириам не нужно было вглядываться в их цвета, чтобы понять это.
Возможно, ее учили и этому — внушать страх. Задумавшись об этом, Мириам вспомнила, что тоже боится — боится ее непонятных смен настроения, резких движений, и ее маски… в особенности маски. Би могла только казаться обычной девушкой, чем-то даже похожей на Мириам, но малейшая попытка сравнения обнажала в ней нечто, вызывающее страх, пласт чего-то чуждого, наполненного ужасом и насилием…
Не Би, но Ребекка Ли, прайм, говорила внизу с парой наемников, и у них были все основания бояться ее.
«По истечении трех лет, после последних экзаменов, способных свести с ума сами по себе, ученики признаются готовыми к прайм-линку. Они принимают присягу, им рассказывают о долге перед крепостью и героизме — потому что пути назад больше нет, операция необратима. Никто из принимающих присягу не знает, что на самом деле им предстоит, к этому не могут подготовить никакие тренировки. Их всех хорошо кормят и заставляют высыпаться перед тем, как по жребию допустить в медицинскую часть Корпуса.
Они входят в большой освещенный зал, и видят Каркас — то место, где им предстоит провести ближайшие одиннадцать часов. Он похож на человека, сплетенного из металлических прутьев и стоящего, разбросав руки в стороны… очень большого человека. Он нужен потому, что во время операции нужно стоять неподвижно — и быть в сознании. Таня спрашивала верно — когда тебе разрезают голову, это больно, несмотря на наркоз, но боль быстро уходит… и становится гораздо хуже.
Прайм-линк выглядит как сеточка из тонких серебряных нитей, которую опускают на твой мозг — и ты это видишь на больших экранах, окружающих Каркас. Каждое ее прикосновение что-то обозначает — вспышку памяти, чувство жара, яркий свет — с тобой говорят и тебе приходится отвечать на вопросы. Каждая нить — это вопрос, или чувство, или воспоминание, и их сотни, и они проходят сквозь тебя, а ты смотришь со стороны на свою вскрытую голову и не можешь пошевелиться. Одиннадцать часов становятся вечностью, пыткой, заполненной жестокими вопросами, а потом наступает темнота, и ты не знаешь, завершилось это все или через секунду начнется снова.
Сон после установки прайм-линка длится трое суток, и после него просыпаются не все. За последующие два года тренировок выходит из строя часть связей в прайм-линке, дающих слабину, — и для некоторых это тоже заканчивается фатально. К выпуску приходят лишь те, кому хватило сил бороться до конца и кому очень, очень повезло, но и они, как правило, не живут слишком долго…»
Мириам отложила гребешок, зевнула, и словно в ответ на этот тихий звук скрипнула дверь. Би вошла, повесила тяжелый игольник на спинку кровати, зацепив ремнем за столбик, и подошла к окну. Мириам некоторое время молча рассматривала ее профиль.
— Они ушли?
— Да, — ответила Би устало. — Ничего нового. Их главарь ранен, а пленные не знают точно, где искать Паука, но город маленький, и завтра они прочешут Яму.
— Хочешь спать?
— Да. Нужно ложиться, завтра рано вставать.
— Зачем?
— Помнишь, я тебе кое-что обещала?
Мириам задумалась. Би села на кровать, вытащила второй игольник из-за пояса, стянула брюки вместе с ботинками, бросив их на пол, и с ногами забралась на одеяло. Ее белая кожа мерцала в темноте… Сидя на кровати в одной майке, она быстро разобрала игольник и вновь собрала.
Мириам присела на край своей кровати, рассматривая Би, и ее слова снова всплыли в памяти:
«Нас очень мало, потому что подготовить таких, как мы, очень сложно, но еще и потому, что каждый из нас носит в себе свою смерть, словно бомбу, обреченную взорваться. Мы знаем, что у нас мало времени, и стараемся успеть сделать как можно больше, прежде чем откажет память, или провода, дающие нам возможность думать и действовать быстрее всех, выжгут в награду наш мозг. И потому нет ничего глупее… нет ничего хуже, чем предать клятву Прайма, отказаться от того, что ты уже сделала с собой. Этому, только этому нет прощения…»