Красавица

- Хороший будет жеребенок, - заметил Жэр. - Надеюсь, в отца пойдет.

- Может, она последует традиции семьи и родит двойню, - предположила я.

Отец близнецов бросил на меня убийственный взгляд и мы пошли завтракать.

Я все еще не рассказала Грейс о Робби: боялась этого, понимая боль, которую она уже пережила, и хотя я знала, что картинка, привидевшаяся мне в зеркале Чудовища, была правдивой, все же, как мало, как мало требуется, чтобы разрушить нестабильный мир в душе Грейс. А так как Чудовище было персоной нон-грата в моем доме, меня не прельщала перспектива раскрывать источник моих сведений: семья моя не поверила бы в его искренность и возможность правды; а то, что я видела, поднимет множество вопросов сразу по нескольким направлениям. Так что я продолжала тянуть время и продолжала ругать себя за это.

Но в тот день, когда с визитом пришел священник, Хоуп, Грейс и я были на кухне, и Грейс взглядом приказала нам остаться. Я не видела Пэта Лори с момента моего возвращения, и обнаружила, пока он жал мне руку и говорил комплименты по поводу моего вида и передавал всеобщую радость от моего возвращения, что оцениваю его с холодным расчетом Жэра: так муж сестры осматривал свежий чугун в чушках. Священник был милым молодым человеком, конечно, но не более того.

«Грейс не может выйти за него замуж», - решила я. Неудивительно, что она все еще мечтает о Робби. «Сегодня», - заверила я себя. Никаких больше проволочек.

Сын Мелинды, Джон - мальчик, который работал на Жэра, рассказал всем о моем неожиданном приезде, и с тех пор дом гудел как улей, переполненный гостями: некоторые из них были старыми друзьями (как Мелинда и ее огромная семья), а некоторые - просто знакомые, с любопытством смотрящие на блудную дочь. Все хотели знать о жизни в Городе, но я отметала большинство вопросов и неловко лгала, если приходилось отвечать. Все решили, что я появилась странно и внезапно, словно грибы после дождя или подменыш в колыбели.

Мелинда пришла к нам в первый же день; Джон ушел домой днем, вместо того, чтобы поужинать с нами, и начал распространять новости так быстро, как смог. Мелинда в тот вечер вернулась вместе с ним, поцеловала меня, потрепала за плечи и заявила, что я выгляжу великолепно и так выросла. Ее вопросы были самыми трудными: она очень хотела знать, почему я не проезжала через город (все, что происходило в Голубом Холме, происходило на глазах у Грифона), и почему моя тетя позволила мне ехать одной и без предупреждения. Она, видимо, подумала, что со мной плохо обращаются и только ее хорошие манеры не позволили высказать ее мысли вслух. Я попыталась объяснить, что я отстала от каравана, с которым путешествовала, только в последние несколько миль, но ее невозможно было унять. Она изумилась, что я смогу остаться только на неделю:

- После шести, нет, семи месяцев отсутствия и шести недель в дороге, добираясь сюда? Эта женщина безумна. Когда же ты вновь приедешь?

- Не знаю, - несчастно откликнулась я.

- Ты не…, - начала она, но оборвала себя, увидев мое лицо. - Что ж, я умолкаю. Это семейные дела и у меня нет права вмешиваться. Есть что-то, чего ты не говоришь мне, и так и должно быть; я ведь не родственница. Но ты мне нравишься, дитя, так что прости: я хотела бы почаще видеться, но ты здесь на такой короткий срок, что придется оставить тебя твоей семье.

Я была рада повидать ее, но ее здравый смысл и невозможность ответить на прямые вопросы расстроили меня, и я с облегчением вздохнула, когда она ушла. Единственной радостью было видеть их с Отцом вдвоем: они несколько минут говорили наедине, после того, как она попрощалась с нами. Они глупо улыбались друг другу, явно не осознавая этого; а я заметила, что Хоуп внимательно за ними наблюдает. Сестра поймала мой взгляд, слегка улыбнулась мне и медленно подмигнула. Мы повернулись к ним спиной и пошли обратно в кухню, куда уже вернулась Грейс, буднично обсуждая покраску шерсти.

Джон также просветил домашних и насчет замечательных новых кузнечных мехов (отделанных медью!), которые я привезла из Города, и это слегка смягчило мнение окружающих (в том числе и его матери) о моей злой тетке. Жэр обнаружил мехи висящими там, где были раньше его старые, которые исчезли за несколько минут до того, как Джон прибыл на следующее утро после моего приезда. И муж сестры едва смог объяснить, откуда появилась новинка. Джон клялся, что этими мехами было в два раза легче раздувать огонь, чем старыми, поскольку они были намного больше.

Гладкая светлая дорога, что привела меня обратно к задней двери дома, исчезла, словно ее и не было. Тем утром, когда Жэр обнаружил свои новые меха, я гуляла по краю леса. Нашла там следы копыт Великодушного - на месте, где он перепрыгнул колючую живую изгородь, неравномерно растущую на опушке леса, но за ней - ничего. Ничего, кроме камней и листвы, грязи и хвойных иголок: ни дороги, ни отпечатков копыт, ни одного знака, что огромное животное проходило здесь сквозь заросли.

Я все еще смотрела на следы Великодушного, словно на древние руны, когда прибыли первые гости (с заказами для Жэра и Отца) и обнаружили, что заблудшая овечка вернулась домой. Дом был полон людей в тот день, и последующий, и в день после него; я позабыла, что в Голубом Холме жило столько народу. Но мой загадочный приезд взбудоражил их любопытство, многие помнили силу Великодушного и пришли с добрыми пожеланиями, а еще - чтобы выпить сидра.

На третий день Молли прибыла вскоре после ухода мистера Лори, якобы для того, чтобы принести мне огромную банку знаменитых маринованных огурчиков Мелинды, которые, как она помнила, я очень любила. Но, вообще-то, она пришла, чтобы порасспрашивать меня о Городе.

- Она, наверное, тебя на чердаке держит, - с чувством заявила Молли. - Ты же ничего не видела.

- Ну, я в основном учусь, - извиняясь, ответила я.

Молли покачала головой в изумлении; а затем несколько мужчин, которые пришли поговорить с Отцом и Жэром, зашли, чтобы выпить чаю. И только после ужина в тот вечер, когда посуда была намыта и зажжены свечи, мы остались одни и смогли поговорить. Робби стоял у меня перед глазами весь день, с тех пор как ушел священник: узкое лицо капитана светилось от его старой доброй беззаботной улыбки, знакомой мне со времен жизни в Городе, когда он заканчивал последние приготовления к плаванию, которое должно было принести ему богатство и жену.

Мы сидели у камина, все занятые чем-то, как сидели в те дни до судьбоносной поездки Отца. Я чинила сбрую: в семье не хотели, чтобы я работала, ведь мне отведено здесь лишь несколько дней, но я настояла; было приятно снова заниматься домашними делами, хотя мои пальцы действовали медленнее, чем когда-то. Все выглядело примерно так, как я помнила: я чувствовала себя уютнее от того, что видела вокруг, и я повторяла это себе. Мне хотелось увезти с собой как можно больше этой уверенности и чувства защищенности.

Хоуп закончила шов на платье, которое мастерила, и утащила меня прочь от кожаных заплат, чтобы использовать в качестве манекена, пришпиливая волны зеленого хлопка вокруг меня.

- Это тебе особо не поможет, - заметила я, неловко раскинув руки, пока она прикрепляла булавками полоску ткани мне на грудь. - Размер не тот.

Хоуп улыбнулась и заговорила со ртом, полным булавок.

- Вовсе нет, - ответила она. - Все, что нужно - это подшить подол. А в твоем огромном замке разве нет зеркал? Не понимаю, как ты не могла не заметить…

- Она никогда не замечала ничего, кроме книг или лошадей, еще с тех пор, как была ребенком, - произнесла Грейс: ее золотистая голова склонилась над рубашкой, которую сестра шила для Ричарда.

- Уродливым ребенком, - добавила я.

- Не начинай снова, - попросила Хоуп. - Не вертись, я скоро закончу, глупышка, если ты будешь спокойно стоять.

- Булавки колются, - пожаловалась я.

- Не кололись бы, если бы ты стояла спокойно, - твердо ответила Хоуп. - А разве ты не вырастаешь из своей одежды и тебе не шьют новую?