Страница 21 из 82
Я никак с места двинуться не могу. Полина кричит чего-то, я не пойму чего… Вроде «сейчас»… А маленький быкун уже рядом как раз. Прямо в двух метрах, да! И я сам не понял как, просто у меня руки дробовик подняли и на курок нажали. Вся дробь ему в образину полетела. Он аж встал, головой вертит, лапами по щекам себя хлопает… Я хотел его ружьем ударить, ничего другого-то нет у меня. А он ружье мое схватил и сам меня по плечу шваркнул. Я упал. А он ко мне. Только головой все вертит и надо мной лапами машет, никак не прицелится, чтоб убить меня враз. Мне бы бежать, а тут ноги перестали меня слушаться. Вот. Как же так? Расползлись по земле, бечь не хотят. И я закричал:
– А-а-а-а-а-а-а-а-а!
Тут эта зараза точно прицелилась и прямо по больному плечу меня саданула… Может, на звук? Я вою, а убежать никак не могу. Быкун надо мной машет, кровь из головы его во все стороны льется, наверное, глаза ему застит.
Это он рядом с большим быкуном – маленький. А меня он выше на три головы, да еще шире. Он, как два я, вширь. Заденет по голове и прихлопнет моментом.
Что мне делать? У меня еще фонарь был. Я фонарь ухватил, на полную силу его поставил и в самое рыло быкуну сунул. Он теперь вроде меня завыл и упал в лужу. Глаза себе дерет, разодрать не может никак. Ослеподырился.
Полина к быкуну подбегает и палит ему в шею. В упор.
Быкун аж на метр из лужи выпрыгнул. И сразу завалился, лежит, не двинется…
«Я буду жить. Как хорошо я буду жить…» – это я подумал так странно, как до Мятежа думал… Обычно я по-другому думаю. О! Ноги опять заработали.
Я встаю, свой дробовик ищу, надо его зарядить. Нашел. Гну, заряжаю… Полина в подвал наладилась.
– Стой! – я ей кричу. – Погоди!
– Капрал?
– Может, мы еще здесь понадобимся. Заряжай, Полина.
Она меня послушалась. Хорошо. Люди меня редко слушаются. По новой выглянул на Крэнстон-стрит.
Быкуны из домов к своему главному сбегаются. Как их много! А главный, самый большой, крутится посреди улицы. Прямо на шее у него кто-то сидит. Маленький такой, одежда на нем дымится… Капитан? Наверное, из дома Сары спрыгнул. Не убежал, а быкуну на шею спрыгнул. Быкун его схватил за ногу, давит ему ногу, калечит ему ногу. А Капитан кричит. Капитан кричит, но быкуна не отпускает никак. В ухо ему, быкуну, сует чего-то… Зачем?
Вдруг прямо на том месте, где они боролись, огнем пыхнуло. А грохот какой! У меня уши заложило.
Полина дергает меня сзади:
– Что там, Капрал? Может, уйдем все-таки? Капрал?
– Погоди, погоди… Дах!
Упал главный быкун. Даже не весь он, а нижний его кусок. По грудь.
– Полина, Капитан погиб…
– Что?!
– Тихо! Тихо! Теперь нам отсюда уходить нельзя… Никак нельзя, да.
Вот, упал конструктор, а маленькие быкуны вокруг стоят кругом, не двинутся. Только лапами притоптывают. И пулемет сверху не жарит. Почему пулемет не жарит? Меня ж они видели, давно могли пульнуть по мне, так?
Начали быкуны разбредаться потихонечку. Всё, никто теперь ими не командует, это Капитан сказал. Еще когда жив был. Теперь они на Станцию пойдут всех драть. Но только по одному, по два, по три они пойдут. Не так страшно, как если всей толпищей. Может, их пугнуть? Теперь они совсем не то, без главного. Может, они испугаются?
– Полина, сейчас мы по ним пальнем…
– По кому?
– По быкунам, там их целая куча. Пальнем – и в подвал. Может, оттуда еще разок. Готова?
– Ну… да…
– Значит, выбежим, прицелимся, пальнем как следует – и в подвал. Вот так…
Но вовсе мне палить не пришлось. И Полине не пришлось. Я только слышу: тин-н… тин-н… тин-н…
– О, летят! Гляди, Капрал, летят!
Точно, прямо над Крэнстон-стрит летят два здоровых железных сапога.
– А? Чего это?
– Капрал! Какой же ты молодец, Капрал! Какие мы все молодцы! Это ихние патрульные антигравы!
Тут она точно на меня прыгнула, обняла за шею и в самое ухо поцеловала.
В ухе – звон.
Все-таки я еще спросил:
– А тинькает-то что?
– Бортовые волновики работают на поражение, – говорит мне Полина мужским голосом.
– Ой!
– И нам всем следовало бы отойти подальше. Под горячую руку запросто мозги вскипятят… Особенно в такую темень. Помоги-ка мне, Капрал!
Полина отцепилась от меня, вижу, стоит рядом Огородник, а на плечах у него – чужой человек. Руки связаны, ноги связаны, во рту тряпка. Ноги-то его Огородник мне и перебросил на левое плечо.
– Тащи.
– К-кто?
– Старшая погань. Напоследок Петера подстрелил и положил Гвоздя. Ножом. Ловок, гнида…
С Крэнстон-стрит доносились визги и верещание. Дохли быкуны очень громко.
Как я в тот раз спал! Ой спа-ал! Долго-долго-долго. День и ночь. И еще не доспал.
Меня тормошила-тормошила Бритая Кейт, и я проснулся. Сначала испугался: чего трясет меня? Бритая Кейт злая, может ударить. Потом не испугался уже. Потому что я вчера сражался, и я ее тоже ударю, если она меня ударит.
– Вставай, дурак! Давай-давай!
– Я не дурак. Называй меня Капралом. Или Эрнстом. А дураком не называй.
– Да пошел ты! Шевелись. В мэрии суд, ты должен быть прямо сейчас!
– Кого суд?… Кого будут судить?
– Козла этого, душегуба, который банду сколотил. Давай, псих, все хотят его линчевать, и нужна твоя дурацкая подпись!
– Не называй меня…
– Да хоть Мистером Совершенство! Давай быстрей!
– Зачем это я вам всем? Какая нужна моя подпись? Я не пойму.
– Такая. Считай: Петера вчера прибили?
– Прибили.
– Таракана вчера прибили?
– Прибили, да.
– Протез ночью загнулся, кровью изошел.
– Ой…
– Короче, Малютка сказал: на Станции все остальные – простой народ, а придурок Эндрюс хотя бы капралом числится. Пусть пока побудет за олдермена.
– Какой Малютка? Мэр? Да?
– Нет, мой неродившийся младенчик. Не надо ей так шутить. Плохие шутки…
И зачем это они меня олдерменом? И я, что ли, сегодня еду выдавать буду? И на работу я всех водить буду? И в дозор я людей выталкивать буду?
– Не дрейфь, это ненадолго. Ну, мы пошли.
Мэрия – это у нас раньше был великий магазин. При мне там магазина уже не было, все распотрошили. Только зал большой. Правда, очень холодный.
Вот, я гляжу вокруг. А вокруг стоят Огородник и другие люди. Огородник мне подмигивает, а я улыбаюсь Огороднику. Хороший человек! Еще там разбойник. Очень некрасивый он оказался. Губа отвислая, половина лица красная, от старого ожога, наверное. А сам маленький, низенький, как рогулька от фитюльки. Такой маленький гад, неужели все от него случилось?
Еще там мэр Малютка. Здоровый, как быкун. Ест много? Откуда еды столько у него?
Еще вокруг ходят-ходят олдермены. Не все. Из дистрикта Центр есть олдермен, его зовут Тюря, я его видел. Тюря – негрище, тоже очень большой, вроде мэра Малютки. За Станцию я сам. За Гига-маркет – Брусье. Это второй Бритый, его на самом деле зовут Эд. А третьего Бритого вчера быкун поломал. Бритые – два брата и сестра. Теперь, значит, один брат и сестра. В этом самом гигамаркете мы и собрались, по которому дистрикт назвали. Длинное слово, неудобное слово. Это великий магазин так называется… За дистрикт Холм – Длинный Том, он совсем старый стал. За Ручей – женщина, я не знаю ее. Где-то сорок лет ей. Лицо сердитое. Левым глазом все время подмигивает, может, это болезнь такая у нее? От Трубы не пришел никто. Говорят, там и не осталось никого. Жило человек десять, а может, пятнадцать, всех их вчера поубивали. От Сноу-роуд передали, пусть за них старик Боунз говорит, он достойный человек, а у самих у них нет никакого олдермена, потому что их совсем стало мало, и никакого олдермена им не нужно. От Завода, от Франклина и от Болот пришли люди. Там, где завод, там много народу живет. Может, пятьдесят человек. Олдермен от Завода последним пришел, сказал, его зовут Алекс. От Болот пришел Хромой, в первый раз его вижу. А имя у него – Хаким. Он не только хромой, у него еще и руки трясутся. Люди говорили, он своих обижал, воровал, его побили очень. Но вот в олдерменах оставили Хромого. От Франклина пришел новенький, его вообще никто не знал. А от Выселок и от Парка никто не пришел. Просто не пришли, да и все тут. Ничего не сказали. Выселки и Парк – дальше всех. Они не всегда людей сюда посылают. Это мне так Длинный Том сказал.