Страница 32 из 57
— Видите ли, Эрвин, хотя я тоже отчасти австриец, я должен сказать, что в данном случае понимаю Гитлера: немецкая нация должна стать единой... Подождите! Вы знаете, что я пруссак, но не люблю прусское дворянство, предпочитаю ему венское. И все-таки я за аншлюс.
— Тем более, что в настоящее время это полезно не только для Гитлера, — сказал Больц. — Австрия расположена восточнее Баварии, не правда ли? А Европе нужны предмостные укрепления.
— Да, следует учитывать и это... Бедняга Гюйн! Он ставит не на ту лошадь...
— Человек, он, во всяком случае, доброжелательный, — сказал Больц. — Он делал все, чтобы ввести меня в круг своих знакомых и помочь хоть чем-нибудь. Вероятно, хорошо понимал мое положение, столь близкое его собственному.
— Ганс в высшей степени порядочный человек! — сказал фон Топпенау.
Разговор продолжался.
Но, вслушиваясь в слова Больца, повествующего о встречах у Гюйна с советником румынской миссии бароном Стирчеа, о вечере у русской эмигрантки баронессы Будберг, куда Больца ввел все тот же Гюйн и где Больцу удалось познакомиться со знаменитым Гербертом Уэллсом, с чехословацким пресс-атташе доктором Крауссом, дипломатическим корреспондентом «Манчестер гардиан» Фойгтом и целой кучей других дипломатов и журналистов-международников, — вслушиваясь в слова обо всех этих людях, граф фон Топпенау все явственнее ощущал, что Эрвин Больц, давая меткие характеристики новым знакомым, роняя острые замечания но поводу тех или иных ситуаций, остается внутренне напряженным, чего-то недоговаривает. Это разжигало любопытство, которое приходилось скрывать за незначащими вопросами, и заставляло предчувствовать что-то необычайное, одинаково важное и для Больца, и для него, фон Топпенау.
— Между прочим, барон Стирчеа на обеде с Гюйном сообщил мне, что их посольство получило сведения о предстоящей оккупации Австрии, - рассказывал между тем Больц. - В Вене стало известно, что Муссолини отказался от влияния в Австрии в пользу Гитлера, и посол барон Франкенштейн просил Идена о встрече.
Однако Иден ограничился заявлением, что подобная информация получена и Министерством иностранных дел Англии. Каково?
— Во всяком случае, по-английски лаконично, усмехнулся Топпенау. — Но где гарантия искренности Муссолини?
— Барон Стирчеа прочитал нам любопытный документ, дошедший до лондонского посольства Румынии, -сказал Больц. — Могу воспроизвести его содержание.
— С какой степенью точности?
— С довольно большой... В документе говорится, что фашизм убедился в росте влияния и сил Германии. Поэтому-де итальянский дуче решил не допускать никаких конфликтов между Италией и Германией. Сделать это, мол, тем легче, что интересы Италии лежат в обла-
Средиземноморья и Балкан, то есть не сталкиваются с интересами Германии в остальной части Европы. Правда, с одной оговоркой: Венгрия. Но эта оговорка якобы уже признана Гитлером. Я хорошо запомнил одно из выражение этого документа, вернее, слова Муссолини, там принадлежащие. Дуче сказал: «Граница по Бреннеру перестала быть открытой раной, напротив, теперь она стала надежным постом. А затем дуче высказался по поводу малой родины. Заявил, что общие интересы Германии и Италии требуют ее уничтожения.
— Как отнеслись к этому Гюйн и Стирчеа?
— Оба обеспокоены... Между прочим, я спросил Стирчеа, не согласуется ли новая внешняя политика Румынии с позицией Муссолини?
Он ответил категорическим нет. Румыния, по его словам, заинтересована в сохранении Малой Антанты. Но барон реалист. Он признал, что положение изменится, если Германия оккупирует Австрию. Он полагает, что в этом случае германо-итальянское давление на Румынию окажется очень сильным и Румыния согласится на требование выйти из Малой Антанты.
— А что Гюйн?
— Мрачен. Он считает, что поскольку Италия больше не заинтересована в существовании Австрии как независимого государства, то в Европе нет реальной силы, которая воспрепятствовала бы Гитлеру оккупировать страну.
— Он не верит во Францию?
— Нисколько. Сказал, что Франция будет сопротивляться еще меньше, чем при оккупации Рейнской области.
— Англия?
— Гюйн понимает, что Англия без Франции не выступит. Находит, что Гитлер медлит с оккупацией Австрии только из-за Испании. А кроме того, надеется свалить правительство Шушнига изнутри.
Неожиданно Больц засмеялся.
Граф поднял брови.
— Я вспомнил одну историю, — сказал Больц. — могла бы показаться гнусным анекдотом, если б не случилась в действительности. Представьте себе, новый английский посол в Берлине Гендерсон недавно обратился на банкете в Берлине к австрийскому послу Таушицу вопросом, почему, собственно, Австрия так упрямо выступает против присоединения к Германии!
— Вы шутите! — воскликнул Топпенау.
— Нисколько! Таушиц повернулся к Гендерсону спиной и немедленно покинул банкет. В тот же вечер он сообщил о случившемся в Вену. Вена через барона Франкенштейна запросила Идена о поведении английского посла. Передают, что Иден покраснел как рак и от растерянности пролепетал, что Гендерсон сказал непростительную глупость. Прелестно, не правда ли? Министр иностранных дел признает идиотизм собственного посла!
— А Гендерсон? — спросил Топпенау.
— Что же Гендерсон? Он немедленно посетил Таушица и уверял, будто Англия всегда твердо стояла на страже австрийских интересов.
— Пикантно!
— Хорошо по этому поводу сказал граф Гюйн. Английские послы, если их крепко выругают, так же послушно меняют линию поведения, как и Риббентропы.
— Сказано точно. Но, милый Эрвин, что же остается делать послам? Они тоже не боги!
И снова оба смеялись, и снова говорили, говорили об Испании, о конфликте Гитлера с рейхсвером, опасавшимся открытого вмешательства в войну на Пиренейском полуострове, о германской и русской авиации, об укрепленых позициях под Мадридом, о политике Парижа, о соотношении сил английского и германского флотов, и граф Топпенау снова чувствовал, что все эти разговоры только - средство начать какой-то другой разговор, на который юрист почему-то все не мог решиться.
Графу казалось, что он уже догадывается, о чем то? и не решается заговорить Больц. Особенно после рассказа юриста - рассказа скомканного, с неловким смешком сказанных
О том, как заинтересовали барона Стирчеа некоторые сведения о Германии и Польше, сообщенные Больцем случайно.
— Знаете, что спросил Стирчеа? — вертя в руках рюмку и не поднимая глаз, сказал Больц. — Он спросил: неужели я держу эти сведения про себя и никогда не хотел ими воспользоваться? Конечно, я ответил, что мне это и в голову не приходило. Но, кажется, он не поверил...
Больц поднял было глаза, но тут же отвел взгляд. Граф ответил нервным смехом:
— Похоже на то, что барон предлагал вам... э-э-э... своеобразную дружбу!
Больц молчал. Отпил кофе.
— Да, — сказал Топпенау. — Таков уж мир. В бескорыстие не верит никто. Да, пожалуй, бескорыстие и нелепо. Кто действует на этой грешной земле во имя идеалов? Разве что мы с вами, дорогой Эрвин. Но зато и результат налицо: я - третьесортный дипломат, вы — изгнанник, несмотря на все ваши заслуги.
— Заслуги! — с иронией уронил Больц. — Их признают или не признают в зависимости от того, выгодно это или не выгодно тому, кто держит в руках все нити.. Ни вы, ни я этих нитей в руках не держим, граф.
— Увы!
— А нити наших судеб в руках проходимцев. Я имею в виду компанию Гитлера. Ведь он тоже пешка, вообразившая себя ферзем. Подлинные хозяева не в Берлине, граф!
— Вы, как всегда, правы, Эрвин. И трагедия умных людей заключается в том, что они понимают ситуацию, но не властны изменить что-либо.
Больц снова взял рюмку. Его крепкие, с холеными ногтями пальцы немного дрожали, поворачивая ее. Ка задось, юрист любуется игрой света в хрустальных гранях.
— Эрих, — внезапно сказал он. — Я привык видеть б вас человека, смотрящего на вещи без мещанской предвзятости, по-настоящему широко... Надеюсь, вы правильно поймете мой рассказ...