Страница 24 из 77
В нашем полку служило много немцев Поволжья, например, в стрелковой роте, занимавшей второй этаж нашего казарменного здания, немцев была чуть ли не половина, и когда они между собой, скажем, на перекуре, говорили по-немецки, то становилось не по себе, невольно возникала мысль, а как они со своими германскими братьями по крови воевать будут? В том, что война скоро случится, я лично уже не сомневался. И события мая 1941 года полностью развеяли мои сомнения…
— А что случилось в мае сорок первого года?
— На 1 Мая полк отправился в Минск для участия в параде в белорусской столице. Красноармейцам выдали новое парадное обмундирование, и полк совершил пеший марш до Минска, 90 километров.
Я на этот парад, слава богу, не попал, меня в числе других пятерых красноармейцев роты оставили охранять казарму. Четвертого мая полк возвратился из Минска, всем приказали сдать новое обмундирование и опять одели в тряпье, а вечером седьмого мая полк был поднят по тревоге и после двухчасовых сборов покинул место своей дислокации и двинулся на запад, в направлении на Гродно.
Шли ночами, днем отдыхали в лесных массивах, соблюдая маскировку. Девятнадцатого мая нас остановили в полутора километрах от Гродно, снова дали возможность переодеться в нормальное обмундирование, полковой музвзвод расчехлил свои инструменты и выдвинулся в голову колонны, а впереди уже развевалось по ветру знамя 141-го стрелкового полка. Под звуки нашего оркестра мы прошли через Гродно, на окраине города, на берегу Немана, был разбит палаточный лагерь, мы сами мастерили себе топчаны и набивали соломой матрасы. Здесь произошло следующее: нам заменили винтовки-трехлинейки на капризные «СВТ», и мы занялись их пристрелкой. Вот только здесь впервые были проведены стрельбы боевыми патронами, стреляли по три патрона. Я стрелять умел и любил, еще в школе получил значок «Ворошиловский стрелок», и оказался среди 12 красноармейцев роты, отстрелявшихся на отлично, нам перед строем объявили благодарность, и мы дружно отчеканили в ответ: «Служим трудовому народу!»
Еще через пару дней нас перебросили поближе к границе, мы совершили марш, и наша рота разместилась в березовой роще, возле старых траншей времен Первой мировой войны. Спали прямо на земле в шинелях. Видели, как параллельно с нами к границе подтягиваются другие части, все не из нашей дивизии, красноармейцы были под каждым кустом, но боевых патронов нам по-прежнему не выдавали. Вдоль границы по ночам возникали перестрелки, и здесь уже все ребята вокруг, ничего не опасаясь, говорили о возможной войне с немцами в ближайшие месяцы. Немецкие самолеты даже днем спокойно летали на малой высоте над нашими головами, беспрепятственно пересекая государственную границу. Политруки молчали… В начале июня роту построили и объявили, что есть разнарядка в военные училища на шесть человек, в Киевское училище связи, в Ленинградское военно-медицинское училище и в Ленинградское военно-ветеринарное училище, по два человека в каждое. Спросили: «Кто желает?» — и сразу вся рота подняла руки. Ротный сказал: «Нет. Так дело не пойдет! В училища поедут те, кто на отлично стрелял». Через какое-то время называют имена отобранных, среди названных слышу свою фамилию, меня направляют в Киевское училище связи. Другого отобранного на учебу, Беленкова, направляли в военно-медицинское училище в Ленинград, он подошел ко мне и сказал: «Давай поменяемся назначениями. У меня в Киеве родня». Пошли к взводному, к Кучерявенко, он не возражал, и ротный внес изменения в список отобранных в военные училища. Со мной в Ленинградское ВМУ (военно-медицинское училище) имени Щорса с нашей роты отправлялся Коля Сокол.
Мы с ним сразу договорились, что погуляем по Ленинграду, потом завалим экзамены и вернемся в полк. Под Ленинградом жил мой двоюродный брат, думал навестить его, посмотреть Питер… и хватит, но разве мог я тогда предполагать, как все выйдет на самом деле…
Восьмого июня нам приказали сдать оружие и имущество и прибыть в штаб полка за предписанием и проездными документами. Нам было стыдно показаться на людях: рваное обмундирование, выцветшие пилотки, разбитые ботинки. Так и поехали. Меня пришел проводить мой двоюродный брат Боря Винокур, он со своим пятиклассным образованием попал служить в полковую сержантскую школу, один еврей на сотню хохлов, и там над ним хохлы здорово измывались… Борис был очень грустный, видно, чувствовал, что видимся с ним в последний раз… В штабе полка мне вручили пакет с предписанием, а сухой паек на дорогу не выдали, и мы с Соколом в Гродно сели на поезд и только через три дня, голодные и злые, приехали в Ленинград… А наша 85-я стрелковая дивизия полностью погибла в летних боях сорок первого года, из окружения вышли считаные единицы. После войны я писал в военкоматы, по месту призыва моих товарищей из нашей учебной роты, пытался найти в Ростове Журавлева и Воробьева, других ребят: Зильбермана, Хайдарова — никого в живых не нашел, все так и остались в документах — пропавшими без вести…
— Что произошло с вами в Ленинграде?
— Вышли из поезда, пошли по городу, спрашиваем у прохожих, кто знает, где военно-медицинское училище? Нам говорят, что это в районе Финляндского вокзала. Нашли, подходим к КПП, а там, оказывается, находится Военно-медицинская академия. Пошли искать дальше, смотрим, идет красноармеец, в петлицах змея, значит, медик, спрашиваем его: «Где училище имени Щорса?» — «Да зачем оно вам сдалось. Поехали к нам, в Кронштадт, будете флотскими врачами». — «Не хотим». — «Тогда поезжайте к Витебскому вокзалу, училище Щорса там рядом». Нашли ЛВМУ, на входе висит транспарант, на котором написано приветствие будущим курсантам училища. Пришли в штаб, сдали пакет с предписанием, а нам говорят: «Завтра вступительные экзамены». Мы сделали вид, что удивлены: «Какие экзамены, нам в полку сказали, что зачислят в училище без них!» — «Будете сдавать экзамены! Это приказ!» Отвели нас в казарму, все блестит, койки стоят, спрашивают: «Голодные?» — «Так точно». — «Тогда пошли в столовую». А эта столовая была на разряд выше любого ресторана — играла музыка, на стенах зеркала, на столах сахар, фрукты по сезону, тарелки с белым и черным хлебом, выбор блюд без ограничений, меню на трех страницах не поместится. Мы были потрясены. А после обеда нас переодели: выдали яловые сапоги, синие галифе, полушерстяные гимнастерки, фуражки. Нам сразу стало здесь нравиться.
Начались экзамены, и третий экзамен я специально завалил, получил двойку, так как уже хотел посмотреть Питер и вернуться в свою часть к ребятам, но вдруг увидел свою фамилию в списках допущенных к мандатной комиссии. На комиссии посмотрели мои документы и спрашивают: «Желаете учиться?». Машинально отвечаю: «Так точно», — зная, что с двойкой не примут.
А на следующий день вывесили список зачисленных на учебу… и там стоит Винокур H.A.…
А училище имени Щорса было с трехгодичным курсом обучения, вот и… съездил Питер посмотреть… Набрали нас в начале июня всего человек 15, все кадровые красноармейцы, нам в строевой части на месте присвоили звания командиров отделений (сержантов) и отправили в штабную канцелярию помогать штабистам оформлять документы и характеристики на июльских выпускников и оформлять вызовы для десятиклассников, уже сдавших вступительные экзамены: «Прибыть на учебу к 1/7/1941». Характеристики писали по трафарету, с обязательными словами «предан делу Ленина — Сталина».
За эту работу нам пообещали каждому по 10 суток отпуска домой.
Через несколько дней из Детского Села вернулся выпускной курс училища, каждый выпускник получил по два кубика в петлицы и звание военфельдшера. И тут… началась война…
Я был зачислен курсантом в 1-ю роту 1-го батальона. В нашем взводе меня и другого кадрового красноармейца Юру Шляхтина назначили командирами отделений, по 15 курсантов в каждом. Шляхтин стал мне настоящим другом, спали на койках рядом. Помню многих курсантов из своего отделения: Ивановский, Белов, Лурье, Анисимов, Коваль, Энтин… 15 августа два батальона курсантов ЛВМУ имени Щорса, примерно 500 человек, были вывезены из Ленинграда. Нас отправили в эвакуацию, в Омск, разместили в крепости, где раньше находились курсанты Омского интендантского военного училища. Интендантов куда-то перевели на окраину, а мы заняли их место. На крепостной стене висела памятная доска писателю Достоевскому.