Страница 23 из 77
В двадцатом году, во время эпидемии тифа он овдовел и через год женился на моей матери.
Мама потеряла первого мужа на Гражданской войне и одна воспитывала двух сыновей. Когда они познакомились и поженились, то папе было уже 50 лет, а маме 40 лет. В двадцать втором году родился я, а еще через год моя младшая сестра. Так получилась, что 12 детей приходились друг другу родными и сводными братьями и сестрами. Одна из дочерей отца от первого брака еще до революции уехала в Америку, да и сам отец в 1910–1914 годах жил и работал на меховой фабрике в Филадельфии.
Летом четырнадцатого года отец вернулся на Украину, чтобы забрать семью в Америку, но тут началась Первая мировая война, отец так и застрял в границах Российской империи, а дальше — революция, потом кровавый вихрь Гражданской войны, и забрать детей и уехать назад в США он уже не мог.
Отец был грамотным и глубоко религиозным человеком, люто ненавидел Советскую власть, при коммунистах все время был кустарем, сапожником-одиночкой, шил обувь на заказ и часто говорил при всех детях вслух: «Скорее сгинет Советская власть, чем я на большевиков буду работать», — а Сталина называл усатым бандитом. В 1930 году в нашем местечке организовали колхоз, который имел 10 полеводческих бригад и стал передовым, но отец в него вступать отказался. Жила вся наша дружная семья в одном доме, имели корову и птицу, свое молоко, на нем и выросли. В 1932 году во время золототряски маму арестовали чекисты и отвезли в райотдел НКВД в Любар, где продержали мать в камере целых два месяца. Кто-то из соседей донес, что у мамы есть золотой маленький медальон (подарок ее матери), и чекисты матом орали на мою маму, угрожали, что загонят в Сибирь, и требовали, чтобы мать выдала все золото на мировую революцию, одного медальона им было мало… Два месяца держали мою мать за решеткой, и мы, дети, ходили к ней в райцентр, двенадцать километров в одну сторону, носили хлеб маме… Так что, сами понимаете, как с малых лет моя вера в справедливость существующего строя была поколеблена. После окончания четырех классов еврейской школы я перешел в украинскую школу-десятилетку. Когда весь наш 9-й класс вступал в комсомол, меня не приняли, сказали, что если у меня есть сводная сестра в Америке, то мне не место в рядах ВЛКСМ. И только когда на следующий год комсоргом школы стал мой товарищ Петя Боднарь, то он надоумил меня в анкете, в графе «Есть ли родственники за границей?» — поставить прочерк, что я и сделал, и на комсомольском собрании школы, когда обсуждали, принять меня в комсомольцы или нет, Боднарь, задав собранию вопрос: «Кто за?», не дожидаясь прений, сам первым поднял руку вверх, и я был принят.
В 1940 году я закончил среднюю школу, но нам, выпускникам десятых классов, запретили до призыва в армию поступать в гражданские вузы, можно было подавать документы только в военные училища, но мой отец этому резко противился, он не хотел, чтобы я стал кадровым командиром РККА. Незадолго до этого на Финской войне погиб мой сводный по маме брат рядовой красноармеец Ушер Кипервассер, и мама, да и вся остальная семья, жили с болью утраты дорогого и любимого нами человека.
В сентябре 1940 года я прошел медицинскую комиссию в райвоенкомате в Любаре, был признан годным без ограничений, но призвали меня только в ноябре. Из нашего местечка уходили в армию десять парней — украинцев и два еврея — я и мой двоюродный брат Боря Винокур, он был старше меня года на три.
Перед отправкой нас отпустили на ночь по домам проститься с родными, станция находилась от местечка в семи километрах, а утром на подводах нас отвезли обратно на станцию. Тогда я в последний раз видел живыми своих родителей, братьев, сестер, почти вся моя семья погибла в войну, кто на фронте, а кого немцы вместе с украинскими полицаями убили… Мы вернулись на станцию, до вечера провалялись на вокзале, как скотина на полу, потом нас погрузили в вагон-телятник, вместе с другими призывниками из окрестных сел нас набралось человек пятьдесят. Мы гадали, куда нас повезут: на запад? на восток? где будем служить? но когда оказались на станции Барановичи, то исчезли наши последние сомнения.
В Барановичах нас покормили вкусным борщом и повезли дальше, в Борисов. Раздалась команда: «Выходи из вагона! Строиться!» Перед нами стоял молодой лейтенант, представитель части, в которой нам предстояло служить. Он повел нас в полк, идти пришлось 50 километров, все время под дождем со снегом, а одежка у нас всех была бросовой, никто в армию тогда в добротных вещах и в крепкой обуви не уходил. Дошли за полтора дня, ночевку устроили в сельском клубе. Прибыли на место — в 141-й стрелковый полк 85-й Краснознаменной стрелковой дивизии Белорусского Особого Военного округа, расположенный в поселке Плещеницы. Нас, новобранцев, определили в двухнедельный карантин, куда ежедневно, партиями, прибывали мобилизованные на срочную службу ребята с разных мест страны. Переодели в красноармейское обмундирование третьего срока: битые ботинки с обмотками, в рваные и заплатанные гимнастерки, в дырявые старые шинели, одним словом — одели в тряпье. Пришел кто-то из старослужащих: Кто что умеет? Кто чем занимался на гражданке? Кто играет на музыкальных инструментах? Я вышел, сказал, что умею играть на мандолине, меня повели в полковой клуб, но я сразу сказал, что нотную грамоту не знаю, подбираю на слух, и мне заявили в ответ: «Такие, как ты, пусть в хоре поют». А потом, вообще, вывели из строя всех имеющих десятиклассное, высшее неоконченное и полное высшее образование, построили в колонну и отвели в лес за два километра, где поместили всех в отдельную казарму. Нам объявили, что решением начальства мы направлены служить в 1-ю учебную роту 1-го стрелкового батальона полка и что в течение первого года из нас будут готовить младших лейтенантов, а второй год службы мы будем служить уже как командиры взводов.
— Что за народ подобрался в учебной роте? К чему готовили?
— Бывшие студенты, выпускники средних школ, несколько инженеров, один прокурор, бывшие учителя. С высшим образованием были те ребята, которые окончили вузы, не имеющие военные кафедры, или не получили по каким-то причинам звание командира запаса во время учебы в институте.
Например, у нас даже было три врача, которым после трех месяцев общевойсковой подготовки провели аттестацию, присвоили звания военврачей и направили служить по специальности в части нашей 85-й дивизии. Среди моих близких армейских друзей были: инженер-химик Зильберман, казах Хайдаров, бывшие учителя из Ростова Журавлев и Воробьев, Чудновский, которого от нас забрали на учебу в Минск, в военно-политическое училище. Нашим взводом командовал редкой доброты и порядочности, чудесный человек, младший лейтенант Кучерявенко, светлая ему память. Кучерявенко до службы в армии окончил учительский институт. Первым батальоном командовал старший лейтенант Иванов, а полком — подполковник Малинин, выезжавший на полковой смотр на коне-красавце.
Нашу подготовку я считаю довольно серьезной. Первое время мы изучали винтовку-трехлинейку, пулемет «РПД», но без проведения боевых стрельб, а потом, когда командиры увидели, что мы вошли в ритм, начались полевые занятия, учения по штыковому бою, изнурительные марш-броски по лесам и болотам в любую погоду. Кормили нас в первый месяц довольно погано, три раза в день давали селедку, и в суп ее и в кашу нам совали, одним словом, мясо в своем котелке мы увидели только на третий месяц службы. Но хлеба красноармейцам всегда хватало.
— Разговоры о грядущей войне велись между красноармейцами?
— Весной сорок первого года разговоры о скорой войне с немцами велись постоянно, но только шепотом и только между своими. Ведь, согласно официальной пропаганде, до самого начала войны гитлеровская Германия была лучший друг СССР, и на политзанятиях нам твердили, что немецкая сторона свято соблюдает пакт о ненападении, и прочую ерунду…
У нас был политрук, сволочь первостатейная, украинец по национальности, так он своих стукачей в роте навербовал, и мы это знали и поэтому лишнего слова боялись сказать. Если моего товарища по казарменным нарам Никитенко арестовали и судили за то, что он сержанту, который к нему все время не по делу придирался, в лицо плюнул, и тут было ясно, за что Никитенко пострадал, то еще человека четыре из роты просто исчезли. Взводный Кучерявенко нас предупредил, что два человека из роты, Соковнин и Журавлев (не ростовский учитель, а другой, его однофамилец), стучат политруку и в штаб полка особисту и чтобы мы при них были осторожны в словах…