Страница 25 из 77
— Какую подготовку в Омске получили будущие военфельдшеры?
— Весь курс обучения был сжат до 10 месяцев, и в мае 1942 года состоялся досрочный выпуск, наш курсантский набор получил звания и был направлен на фронт. Готовили из нас командиров санитарных взводов. Мы изучали основы ВПХ (военно-полевая хирургия), оказание первой помощи, принципы эвакуации раненых по этапам. Зимой нас вывели в лагеря за двадцать километров от Омска, это место называлось Черемушки, и здесь мы тренировались две недели в эвакуации раненых с поля боя на лыжах, лодочках-волокушах и так далее. Общевойсковая подготовка была в основном возложена на старослужащих курсантов, командиров отделений из кадровых красноармейцев, и свой взвод мы готовили с Юрой Шляхтиным очень тщательно, были требовательными отделенными.
Некоторые теоретические предметы у нас читали преподаватели эвакуированного в Омск Ленинградского мединститута, которым в училище давали паек за их труд. Среди гражданских преподавателей были такие корифеи, как профессор Смирнов, читавший лекции по физиологии, и академик Молчанов, крупнейший специалист по инфекционным болезням.
Наш курс был выпущен 5/1942-го, но меня командование училища задержало. Я считался в училище хорошим и авторитетным командиром отделения, и всех с нашего курса, тех, кто не смог одолеть учебную программу или был залетчиком и завсегдатаем гауптвахты, собрали в группу, человек 15, и мне приказали довести их до выпуска, как выразилось начальство — сделать из них людей. С этой задачей я справился, все прошли экзамены и получили звания, и в начале июля из училища была направлена на фронт очередная команда выпускников — 50 военфельдшеров, и меня назначили старшим этой команды.
По дороге двое дезертировали, один из них был бывший командир учебного курсантского взвода Бархатов, и когда наша команда прибыла в штаб Западного фронта в Малоярославец, то в Сануправлении фронта мне пришлось солгать, написать в объяснительной следующее: «…два человека отстали в связи с быстрым отходом поезда».
Нас определили во фронтовой резерв Санупра, постепенно всех разбирали покупатели из действующих частей, но тут поступил приказ отправить восемь человек в Москву, в Главное санитарное управление Красной Армии, и я был зачислен в эту группу. В Москве нас направили на месячную стажировку в 1-й Коммунистический госпиталь, находившийся на Госпитальной площади, распределили по отделениям, я попал в отделение нейрохирургии, довелось видеть, как оперирует главный хирург Красной Армии профессор Бурденко. Через месяц нас вернули на Западный фронт, откуда направили примерно на три-четыре недели в Калугу, в отделение головного эвакопункта, где мы занимались сортировкой раненых с санлетучек. И здесь тыловая жизнь закончилась, я получил предписание явиться в Санотдел 49-й армии за назначением, откуда меня направили в 352-ю стрелковую дивизию. Прибыли вдвоем: я и военфельдшер лейтенант Воробьев. Начальник санслужбы дивизии майор м/с Моругий, как увидел, что я еврей, его от ненависти аж перекосило. Он отправил Воробьева фельдшером в лыжбат, а меня в 914-й артполк 352-й СД, в минометный дивизион 120-мм. До лета 1944 года я служил в минометном дивизионе на должности фельдшера, и после упразднения миндивизионов в составе артполков стрелковых дивизий я был переведен в санроту 1160-го стрелкового полка, но прослужил там всего несколько дней, пока не оказался в 138-й ОАШР, где провоевал до своего последнего фронтового дня.
— Насколько сложной была работа военфельдшера в артполку?
— Как вам ответить… С пехотой не сравнить, в артполку было намного легче, да и работы поменьше, здесь война была немного иной. Артполк имел двух врачей: старшего врача полка капитана Байбурова и младшего врача капитана Бударина. Это были молодые ребята, зауряд-врачи военного выпуска, проучившиеся в мединституте всего четыре года. Опыта и знаний им явно не хватало, и учились они по-настоящему, как, впрочем, и остальные фронтовые медики, на крови и на своих ошибках, непосредственно в боевых условиях. Байбуров был молодой высокий красавец, по национальности татарин из Казани.
Он страдал эпилепсией, и, чтобы попасть на фронт, Байбуров скрыл от медицинской комиссии свой недуг. Достойный поступок, стоивший ему жизни… Байбуров не дожил до конца войны, в сорок четвертом году он погиб, подорвался на мине. С военврачом Будариным я не ладил, это был бабник, человек без чести и совести… В минометном дивизионе раненых и убитых было обычно немного, 120-мм минометы вели огонь с расстояния километр-полтора от линии передовой, и, как правило, ранения, полученные бойцами дивизиона, были осколочные, а не пулевые. Жил я все время в одной землянке со своими друзьями, артмастером Сеней Курцевым и командиром взвода боепитания Кириленко. Курцев остался живым, после войны однополчане видели его в Волгограде, а Кириленко погиб… Командовал 914-м полком Девяткин, а дивизионами артполка командовали: первым — еврей из Одессы Лаздун, вторым дивизионом — Мельников и третьим — Собцов, который после войны застрелился, а нашим миндивизионом — капитан Кириченко.
До лета сорок четвертого года полк был на конной тяге, пока за Березиной полк не перевели на американские «Студебеккеры». Там же, на переправе через Березину, меня контузило. Артполк подошел к реке, с другого берега немцы навели на нас авиацию, прилетели пикировщики, и основной бомбовой удар пришелся на штаб полка и на санчасть, в которых половина людей была ранена или убита осколками бомб. Я отделался контузией, но многим другим не повезло. У нас был повар, толстый татарин, ему осколками распороло живот, и кишки выпали наружу. Помочь ему мы ничем уже не могли, он умирал на наших глазах, и слезы катились по его лицу… После этого случая я на фронте почти не видел немецкую авиацию…
— Когда и как вы попали служить в штрафную роту?
— После упразднения минометных 120-мм дивизионов в составе дивизионных артполков я ждал нового распределения, и тут начальник санмедслужбы дивизии Моругий распорядился — Винокура на передок, в пехоту. Я прибыл в санроту 1160-го стрелкового полка, пробыл там всего ничего, пока через несколько дней не пришел в землянку, где находились три военфельдшера, командир санроты и сказал, что нам придается армейская штрафная рота и нужно послать одного военфельдшера на время боя к штрафникам. Я сам туда добровольно напросился. Посмотрел на двух других товарищей по землянке, а они уже в возрасте, семейные, жить хотят, и тогда я сам вызвался к штрафникам. Что мне было терять? Мне в штрафной роте понравилось, сам себе хозяин, я был рад, что никому не подчиняюсь и никто мной не понукает, а на то что риск быть убитым в штрафной больше, чем где-либо еще, я внимания не обращал, за два года на фронте к смерти стал относиться, как фаталист, как к неизбежной части жизни. Я остался служить в этой 138-й ОАШР и пробыл в ней почти восемь месяцев, до момента своего ранения, до 25/3/1945. Рота была в подчинении нашей 352-й СД, и в таком случае по штату в штрафной роте был положен военфельдшер или санинструктор. Ротный, капитан Мамутов, договорился о моем переводе к себе, и так я стал одним из офицеров постоянного состава отдельной штрафной роты.
— Первый ваш день и первый бой в штрафной роте.
— На границе Польши и Пруссии находилась занимаемая немцами высота 253,2, откуда противник контролировал, наблюдал и видел окрестности на расстоянии до двадцати пяти километров.
Штрафной роте дали приказ взять эту высоту. Я прибыл в роту прямо перед атакой, не успел ни с кем познакомиться, только удивился, как много орденов у капитана, командира роты (пять орденов).
Но до следующего ордена ротному дожить было не суждено, через час он был убит в атаке. Фамилии его уже сейчас не вспомню… Рота, в которой насчитывалось около трехсот человек, штурмом захватила высоту, но через час-другой немцы нас окружили и сильнейшим натиском со всех сторон нас оттуда выбили, и остатки роты, человек тридцать, под диким огнем прорвались и отошли на исходные позиции.