Страница 40 из 127
Ведет себя, как ребенок! Да, как ребенок, черт побери! Но кто вернет этому ребенку детство, в котором он рос без отца?! Кто-нибудь сможет, повернув время вспять, исправить то, что было надломлено много лет назад?! Кто осмелится обвинить этого ребенка в том, что он жаждет отцовской любви, которой его сейчас хотят лишить?!
Какова вообще грань между детством и взрослостью? Можно ли провести эту невидимую черту, когда, будучи взрослым, отчаянно мечтаешь вернуться в детство?!
Повторять себе, что он взрослый, что ему, черт побери, не девять лет, а почти девятнадцать, и что он старше, опытнее и мудрее нее, этой девчонки с улицы, он устал. Он пытался уверить себя в том, что она ни в чем, в общем-то, не виновата, но не смог убедиться в этом наверняка.
И сейчас, мотаясь по ночным, перекошенным искрящимися огнями улицам Москвы, он понял, наконец, осознал, что отец всегда теперь будет относиться к нему иначе. Не так, как раньше. Не так, как к ней. И не потому, что разлюбил его, а потому, что в ней теперь видел смысл своей жизни. Не в нем, - в ней!
И от этого было больно, из-за этого хотелось рвать в клочья собственную душу, метаться из угла в угол, как загнанный зверь, и понимать, что выхода нет. Обижаться бессмысленно, разочаровываться глупо, винить отца или кого-то еще в том, что так сложились обстоятельства, неправильно.
Оставалось только убегать. В глубокую пустоту, в черную темноту, в немую ночь одиночества.
И он убегал. Мчался, нажимая на газ, до упора вдавливая педаль газа в пол, и оставляя позади себя боль.
Убегая от боли, он, тем не менее, навстречу боли и бежал. И эта боль пожирала его, рвала, кромсала.
Ничего не станет, как прежде. Прошлое не возвращается. Остаются лишь воспоминания.
Антон резко затормозил на набережной и выскочил из машины, жадно ловя ртом холодный воздух ночи.
Пожалел, что не курил. Впервые в жизни пожалел об этом. Засунув руки в карманы джинсов долго еще стоял, закинув голову вверх и закрыв глаза, потом смотрел на Москву-реку и, стискивая губы, думал о том, что говорил отец, вспоминал и прокручивал все детали и мгновения произошедшего разговора.
А когда, немного успокоившись, в половине третьего ночи все же вернулся домой, застал ее.
Она лазила на кухне, раскрывая полки и заглядывая в холодильник.
Еще у двери услышав странные шелестящие звуки, доносившиеся из столовой, он, нахмурившись, двинулся туда. В светлой щелочке, образовавшейся от приоткрытой дверцы холодильника, он мгновенно заметил застывший в полутьме детский силуэт, резко обернувшийся при его появлении.
Тихий испуганный вскрик... и она тут же захлопнула дверцу, словно желая раствориться в темноте.
И Антон почему-то сорвался. Понимал, конечно, что она ничего плохого не делает, но все же...
Щелкнул выключателем, мгновенно подскочил к девочке и, схватив ее за плечи, затряс хрупкое тельце, набросился на нее с колкими обвинениями и упреками. Не обращая внимания на палку колбасы, зажатую в дрожащей руке, на испуганные, широко раскрытые, блестящие от ужаса черные глаза с застывшим в них диким страхом. Вообще ничего перед собой не видя, и, словно не осознавая, что творит.
Все растворилось в событиях и числах, словах и поступках, смешалось в один вертящийся вокруг него водоворот, ураганным вихрем подминая его под себя и выбивая почву из-под ног.
Разговор с отцом, его горящее мольбой и решительностью лицо, злобные крики и упреки. Громкий треск захлопнувшейся двери. Визг тормозов и бесконечная вереница светящихся московских улиц.
А потом, неожиданно, как выхваченная из памяти картинка недавнего прошлого... Она. Сжавшись в комочек, сидит в углу, прижимаясь в кирпичной стене, дрожит всем телом, смотрит на него зачарованными глазами с горящим внутри зрачков испугом, словно силится что-то сказать, но молчит... Бьется в его руках, вырывается, но он держит крепко, не отпускает...
Трясет ее за плечи, как сумасшедший, и кричит, искаженным злобой лицом нависая над ней.
Что на него нашло, он не мог объяснить и потом, а тогда, в тот самый момент, он и вовсе не понимал, что делает, продолжая отчаянно подавлять, больно, жестко, грубо сжимая пальцами тоненькие плечики девочки и изрыгая на нее необоснованные обвинения.
- Ты что тут делала?! Ночью?! - воскликнул он с чувством. - Тебе мало того, что ты уже имеешь, ты хочешь нас еще и обокрасть?! - он сильно тряхнул ее, заметив помутившимся сознанием, как дернулась назад ее голова. - Обокрасть нас хочешь?! Ах ты, маленькая воровка!..
Она застыла недвижимо, даже не шелохнулась, смиренно принимая его жестокие слова и грубые захваты, но вдруг ее голова резко дернулась, она посмотрела на него. Прямо в глаза, пристально, прямо.
И тут он понял, ощутил, что что-то вдруг, молниеносно изменилось.
Он резко остыл, тяжело дыша и глядя в ее лицо, бледное, с красными, сонными глазами, и, уставившись на дрожащие сильной дрожью губы маленькой девочки, нервно сглотнул.
Что же он наделал?.. Что же он наделал!?
Сердце бешено барабанило в горле, а надломленная тупая боль образовывала зияющую дыру в груди.
Захват его рук ослаб, он почти выпустил ее из онемевших вмиг пальцев, и все смотрел на ее личико, на подрагивающие ресницы, на широко раскрытые глаза, на приоткрытые губы. Ее испуг, ее страх, ее обиду... Он все ощутил на себе. Словно в него вонзили все эти чувства, обнажая его перед ними.
И он испугался своего поведения, глядя в горящие незнакомым ему блеском глаза.
Всего мгновение. Ничтожное и ледяное мгновение. Казалось, оно длилось бесконечно.
Сначала застывшая в его руках бесчувственной игрушкой, Даша уже в следующий миг забилась, стала сопротивляться, не раздумывая, как разъяренная, дикая кошка, бросилась на Антона и, вцепившись ему в волосы, принялась отчаянно рвать их на себя. Она дергала его, ногтями впивалась в кожу лица и царапая ее до появления первых капель крови. Царапалась, брыкалась, вопила, била его кулачками, пыталась задеть кожу зубами и снова впилась в его волосы и щеки.
Ошеломленный, он пытался скинуть ее с себя, отцепить крепкие маленькие ручонки от своего тела, но девочка, словно срослась с ним. Ногами она оплела его за талию, повиснув на ней намертво, а ногти ее продолжали отчаянно полосовать его лицо, щеки и виски. Под ногтями появилась кожа, горячая, липкая кровь текла по ее рукам так же, как и по его лицу, но она продолжала неистово бороться.
Антон взвыл от боли и, схватив ее за волосы, потянул их на себя. Девочка даже не дернулась, продолжая разъяренно царапать его лицо и истерично биться в крепких руках.
- Безумная! Идиотка! Отцепись от меня! - закричал парень, борясь с девочкой и пятясь назад.
Со стола упала ваза с фруктами, яблоки покатились по полу, две чашки с недопитым чаем опрокинулись, разливая желтоватую жидкость, с кухонных полок посыпались банки с крупами, сахарница и салатница с пронзительным бьющимся звуком разбились о пол, разлетевшись на осколки.
Антон подскочил на ноги, Даша, повиснув на нем, вцепилась в его тело мертвой хваткой. Шатаясь, он ударился о стену и, стараясь оторвать от себя обезумевшую девочку, хватал ее за спину и волосы.
- Отпусти меня! - орал он бешено. - Отпусти меня, идиотка!
Где-то вспыхнула яркая вспышка света. Послышались голоса и быстрые шаги в сторону кухни.
- Антон!? - это отец, взволнованный голос, почти кричит.
- Что там случилось?.. - это Тамара Ивановна, обеспокоенно, нервно.
- Он на кухне...
- Сумасшедшая! Отпусти меня, зараза! - кричал Антон, чувствуя на губах и языке солоноватый привкус собственной крови, стекающей от висков по щекам к подбородку. - Тварь такая, отпусти!
- Я не воровка! - закричала девочка, вцепившись теперь ногтями в майку на его груди. - Не воровка!..
- А кто же ты? - взорвался Антон, осознав, что девочка устала бороться. - Кто ты тогда?! - воспользовавшись ее легким секундным замешательством, парень схватил ее запястья и, крепко сжав их своими руками, отцепил Дашу от себя, приподняв над собой. - Сумасшедшая! - выкрикнул он в ее заплаканное лицо. - Тебя надо в психушку запихнуть, ненормальная!