Страница 102 из 110
Я пишу эти строки в дни, когда следствие по делу Пахаря идет полным ходом. Работает несколько комиссий, все происшедшее изучается на высшем уровне, и о результатах нам не сообщают. По-моему, даже Мейден не знает, о чем там говорят. Однако среди наших ходят слухи, будто в судебных кабинетах события на Амброзии квалифицируются как “суицидальный акт”. Если это действительно так, я аплодирую мудрости прокуроров. Ибо за попытку самоубийства, как известно, не судят. По-моему, нам сейчас гораздо важнее судить себя, чтобы понять, почему эта попытка имела место. Почему умный человек, талантливый ученый, которому удалось смоделировать на компьютере коренные моменты судьбы человека - стремление к истине, любовь, смерть, - совсем не обрадовался этому? Испугался, что благодаря ему, благодаря грядущему “шефству” компьютеров, счастливые обитатели Пояса Астероидов очень скоро превратятся в толпу праздных потребителей, в стадо свиней? Да, есть немало тех, кто убежден, что природа человека низменна, что рано или поздно весь род, соблазненный могуществом техники, свернет к корыту, зароется в грязь. Иным “философам” вроде Балуанга это позволяет оправдывать духовный разврат, которым они торгуют направо и налево. Увы, во время того нашего разговора с Балуангом я не сумел ему достойно возразить. Однако теперь, после событий, участником которых я был, я знаю, чем я могу ответить. Я просто расскажу о Пахаре - о человеке, который предпочел лучше умереть, чем согласиться на компьютерное счастье. Мне очень понятна и близка его отчаянная тяга доказать и машине, и самому себе, что человек все-таки выше, сложнее, глубже любой компьютерной программы и даже того, что он сам о себе думает. Я бы очень хотел узнать Пахаря поближе, и мне теперь жаль, что я так долго и глупо видел в нем заурядного брейкера. К сожалению, когда я вывел Пахаря из кессона и снял с него наручники, у нас уже не было ни минуты на философские разговоры. На другой же день примчался Мейден, забрал Пахаря с собой, и больше я его не видел. Дело, конечно, сразу же засекретили, и я даже не узнал подлинного имени этого человека. Для меня он так и остался Пахарем. Единственное, что мне известно о нем, - что он кибернетик.
А ведь было бы очень важно узнать и понять, откуда появляются такие люди, в каких условиях они росли, что на них влияло, на каких идеалах они воспитывались. Поэтому я призываю: пусть над делом Пахаря работает не только наш брат - служащие, полицейские, юристы, но и ученые-обществоведы, философы. Может быть, это поможет нам сделать так, чтобы людей, которые стремятся ныне в “мыльные клубы”, появлялось все меньше. Пока же их много, очень много. И порой мне кажется, что число их растет в Поясе Астероидов.
Гости "Фантастики"
Рэй БРЭДБЕРИ TYRANNOSAURUS REX
[Царь тираннозавр (лат.).]
Он открыл дверь во тьму. Чей-то голос крикнул: - Ну закрывай же!
Его словно ударило по лицу. Он рванулся внутрь. Дверь за ним хлопнула. Он тихо выругался. Тот же голос полупроговорил-полупропел страдальчески: - О боже! Ты и есть Тервиллиджер?
– Да, - ответил Тервиллиджер.
Справа от него, на стене погруженного во мрак зала, смутным призраком маячил экран. Слева плясало в воздухе маленькое красноватое пятнышко - это двигалась зажатая в губах сигарета.
– Ты на пять минут опоздал!
“А сказал ты это так, будто я опоздал не на пять минут, а на пять лет”, - подумал Тервиллиджер.
– Сунь свою пленку в аппаратную. Ну, пошевеливайся!
Тервиллиджер прищурился.
Он разглядел пять глубоких кресел, четыре из них заполняла административная плоть, и она, тяжело дыша и отдуваясь, переливалась через подлокотники к пятому креслу, посередине, где почти в полной темноте сидел и курил мальчик.
“Нет, - подумал Тервиллиджер, - не мальчик. А сам Джо Кларенс. Кларенс Великий”.
Крошечный рот, выдувая дым, дернулся как у марионетки: - Ну?
Неуверенно ступая, Тервиллиджер двинулся к киномеханику и отдал ему коробку с пленкой; киномеханик, сделав в сторонукресел непристойный жест, подмигнул Тервиллиджеру и захлопнул за ним дверь.
– Господи! - вздохнул тонкий голос. Зазвенел звонок. - Аппаратная, начинай!
Тервиллиджер протянул руку к ближайшему креслу, ткнулся в мягкое и живое, отпрянул и, кусая губы, остался стоять.
С экрана в зал прыгнула музыка. Под громовые раскаты барабанов начался фильм: Tyra
Тервиллиджер закрыл глаза. Новая музыка с экрана вырвала его из забытья. Титры растаяли в мире первобытного солнца, ядовитого дождя и буйной, девственной растительности.
Клочья утреннего тумана лежали по берегам вечных морей, и огромные летающие кошмары снова и снова, как коса, срезали ветер. Громадные треугольники из морщинистой кожи и костей, с алмазами глаз и неровными желтыми зубами, птеродактили, эти воздушные змеи, запущенные в небо самим злом, падали на добычу, хватали ее и, почти не поднимаясь над землей, уносили в ножницах ртов свои жертвы и их предсмертные крики.
Тервиллиджер смотрел как зачарованный.
В густых зарослях что-то вздрагивало, трепыхалось, поязло, дергало усиками; и одна лоснящаяся слизь внутри другой, под роговой броней вторая броня, в тени и на полянах двигались рептилии, населявшие безумное, пришедшее к Тервиллиджеру от далеких предков воспоминание о мести, обретшей плоть, и о паническом бегстве в воздух.
Бронтозавр, стегозавр, трицератопс. Как легко падают с губ тяжеловесные тонны этих названий!
Уродливыми машинами войны и разрушения гигантские чудовища шли через овраги с поросшими мхом склонами, каждым шагом растаптывали тысячу цветов, рыли мордами туман, пронзительными криками раздирали пополам небо.
“Красавцы мои, - думал Тервиллиджер, - маленькие, мои красавчики! Все из жидкого латекса, губчатой резины, стальных кастей на подшипниках; все приснившиеся, из глины вылепленные, гнутые и паянные, склепанные, шлепком ладони в жизнь посланные! Половина их величиной с мой кулак, остальные не крупнее этой вот головы, из которой они появились”.
– О боже! - сказал кто-то тихо и восторженно в темноте.
Часы, дни, месяцы подряд, шаг за шагом, кадр за кадром, он, Тервиллиджер, проводил созданных им животных через последовательности поз, двигал каждое на крошечную долю дюйма, снимал, передвигал еще на волосок, снимал снова - и теперь диковинные образы, на каких-нибудь восьмистах футах пленки, проносились через проектор.
“Какое чудо! - думал Тервиллиджер. - Это будет новым для меня всегда. Посмотрите только! Ведь они живы е! Резина, сталь, каучук, глина, чешуя из латекса, стеклянный глаз, клык из фарфора, прыг-скок, топ-топ - и, шагом гордым, по материкам, еще ноги не знавшим человечьей, по берегам морей, еще солеными не ставших, как будто не прошло с тех пор миллиарда лет. Они вправду дышат! Они вправду мечут громы и молнии! Как жутко! Такое чувство, будто это собственный мой Сад, и в нем сотворенные мной животные, которых я возлюбил в этот День Шестой, а завтра, в День Седьмой, я отдохну”.
– О боже! -? снова произнес тихий голос.
Тервиллиджер-два не отозвался: “Да, я слышу”.
– Это великолепная лента, мистер Кларенс, - продолжал голос.
– Возможно, - сказал человек с голосом мальчика.
– Правдоподобно до невероятности.
– Я видел лучшие, - сказал Кларенс Великий.
Все в Тервиллиджере напряглось. Он отвернулся 6т экрана, где его друзья скатывались в небытие, где гибли одно за другим, как на скотобойне, существа высотою с двухэтажный дом.