Страница 106 из 353
– Где мой Поплева? Что ты сделал с Поплевой? – выкрикнула Золотинка, не владея собой.
Рукосил ухмыльнулся холодно и снисходительно.
– Ищи! – развел он руками. – Все, что найдешь, твое! – и ступил вниз.
– Где он? Где Поплева? – крикнула Золотинка вслед.
– Здесь! – послышался зычный голос в глубине башни.
И, поразительное дело! так глубоко забылась она мыслью, такое несчастье теснило сердце, что Золотинка, обнаружив рядом с собой Юлия, не уразумела, в каких отношениях к нему находится, ничего не возникло в сознании, кроме ощущения, кроме изначального, надежно похороненного в душе чувства приязни и товарищества, которое без всяких основательных причин зародилось между ними в пору помойного приключения.
– Ах, Юлька, Юлька! – сказала она, глубоко страдая, и тронула его за руку.
Захваченный врасплох, он потянулся к ней… Она уставилась на него в ошеломлении, будто только что поняла, кто такой Юлий. И после томительного, целебного мига промедления, с мукой в лице отпрянули они друг от друга.
Как в пропасть, ринулась Золотинка в витой проем лестницы.
Юлий постоял, сделал шаг… И разрыдался. Безутешно и горько, как не рыдал с детства. А Золотинка, сбежав до половины лестницы, едва не сшибла мессалонских старцев, одному из которых стало дурно от застарелой грудной жабы.
Воротники подняли решетку, заверезжали цепи, и со стоном упал мост. Ратники устремились под своды воротного проезда, вслед за воинами храбро двинулась челядь и даже женщины. Поток увлек Золотинку, которая поняла, что значит эта храбрость, когда окинула взглядом окрестности. Курники отступали в сторону деревни. Валившая из замка толпа рассыпалась по обочинам дороги, занятая не столько ранеными, сколько добычей – удальцы обшаривали еще не остывшие тела поверженных.
Спотыкаясь и скользя, Золотинка сделала несколько шагов и, обхватив голову, остановилась, не имея сил ступать среди поваленных в безвольных положениях тел. Среди шелестящих стонов и умирающего дыхания. Взор останавливали чудовищные раны: отваленная щека, разрубленная челюсть, скошенное кровавым мазком плечо…
А стервятники уже тащили добычу: запятнанные кровью доспехи, одежду, сапоги, ремни, оружие. Как оглушенная, опустилась Золотинка возле белокурого мужчины с узкой бородкой на бледном лице. Истыканная в нескольких местах куртка его потемнела от бурой влаги, лужа крови натекла в каменистую рытвину под боком. Подобрав кинжал, Золотинка отрезала у себя от подола длинную полосу ткани, потом спорола одежду на изрубленной груди и, взявшись уж было перевязывать, уразумела, что мужчина мертв.
Но кто-то взывал о помощи! И пока Золотинка, торопливо отрезая от платья новые и новые полосы, перевязывала одного, другой тут же под боком испускал дух. Многих, наверное, можно было бы еще спасти, но каждый миг промедления уносил жизни.
– Нужен мох, сушеный сфагнум! Чистые повязки! Пожалуйста, кто-нибудь! – крикнула Золотинка в пространство, всякому, кто слышит, и тотчас кинулась к бледному стонущему мальчишке. Быстро нашла рубленную до кости рану. Удалила мокрый липкий рукав куртки и зажала разруб, стянула скользкие от крови края и припала к ране ртом, для чего пришлось ей прилечь на землю. Плечо мальчишки горело, как раскаленная головешка, жгучая кровь заливала пальцы, но Золотинка обволакивала рану дыханием, делая неясное для себя самой усилие… И головешка под окровавленными руками притухла, новый, прохладный ток пошел в плече. Когда она расцепила онемевшие пальцы, страшная рана не разошлась, она слиплась, сомкнулась и покрылась тонкой красноватой корочкой, какая бывает через две недели лечения.
– Нужно перевязать, чтобы не повредил сам себе, – сказала Золотинка каким-то образом очутившейся рядом Любе, – и ради бога, дайте ему пить.
Подол изуродованного, куцего платья, колени, живот – все было в бурой грязи, потому что Золотинка встала из лужи крови. Она передала мальчишку Любе и пошла дальше на поиски живых. Теперь она останавливала кровь и затягивала раны почти сразу. Залеченных передавала помощникам, которые у нее объявились неведомо откуда. И так она обошла десятки людей…
Когда наткнулась на Тучку. Перевернула его на спину – кто-то помог ей в этом – и нащупала запястье. Рука Тучки похолодела и жилы не бились. Она приподняла веки – зрачки застыли. Она расстегнула на груди одежду и припала…
Потом она села наземь.
Тучка глядел презрительно прищуренным глазом. А другой оставался закрыт. Тучка. Неподвижный, немой и строгий. Словно бы и там, за чертой смерти, знал он и помнил о несправедливых подозрениях дочери, которые отравили его последние дни.
Ни во что Тучка не обратился после смерти – он не был оборотнем.
– Но он же мертв, – сказал кто-то.
– Да-да, – согласилась Золотинка. Ее не оставили в покое, и она поднялась, потому что люди еще жили.
Покалеченных и недужных перенесли в крепость и уложили на деревянном полу большого темного помещения. Здесь среди удушливых запахов крови Золотинка оставалась до глубокой ночи. Она спотыкалась от усталости, когда Люба увела ее, наконец, спать.
Утром было условлено перемирие, чтобы убрать тела. Скоморохи похоронили Тучку и Галича на склоне крепостного холма. Мессалонов свалили в одну большую яму, а курники хоронили своих поодаль в другой большой яме. Их яма была немногим меньше нашей.
Завернувшись в плащ, Золотинка стояла у могилы Тучки, пока на стенах крепости не заиграла труба. Она была последней, кто вошел в ворота.
Однако к Рукосилу ее пустили не сразу.
В сенях перед покоем смазливый юноша с тонкими усиками спросил ее с некоторой осторожностью, не та ли царевна Жулиета девица, что лечила вчера раненых. Золотинка призналась, что та самая. Одному хорошему, можно сказать, очень хорошему знакомому, сообщил тогда молодой человек, чертовски не везет в кости. Так вот, не возьмется ли царевна Жулиета за известную мзду этому делу пособить? Нет, Золотинка за трудные дела не берется. Ага, сказал молодой человек, ясно. Но дело не представляется ему трудным. Нет, Золотинка ни за какие дела не берется. Ага, сказал молодой человек еще раз и с развязной свободой розовощекого красавца потрогал стриженую Золотинкину шерстку. И назвал девушку цыпкой.
Ее заставили ждать в узком и темной коридоре, под сводами которого свисали на цепях кованые светильники. Выцветшие ковры на стенах повествовали о земной жизни всемилостивого господа нашего Рода. Последовательно были изображены зачатие солнечным лучом и рождество Рода. Подвиги Рода в колыбели, посрамление учителей, словопрение о вере, чудесное плавание на мельничном жернове, воскрешение семисот семидесяти мертвых, проповедь высшего блага и, наконец, мученическая смерть на колесе.
Золотинка имела достаточно времени, чтобы изучить ковры, поучительное содержание которых так мало вязалось с образом жизни Рукосила. Как большинство образованных людей своего времени, Рукосил, конечно же, не принимал на веру благочестивую ложь составителей Родословца…
Наконец она ступила в обширный и высокий покой с тремя большими окнами на запад, судя по положению солнца. Несколько в стороне от окна и боком к свету покоился на двух резных столбах тяжелый стол, за которым сидел в окружении письменных принадлежностей и каких-то мелких вещичек Рукосил – в золотом халате с белыми отворотами. Поодаль в глубине покоя высилась обширная кровать под грязно-розовым балдахином. Подле нее на маленьком столике стоял таз и кувшин для умывания. В огромных напольных вазах торчало составленное диковинными букетами оружие – копья, бердыши и дротики, мечи, сабли и кончары.
– Я пришла за Поплевой, – молвила Золотинка, остановившись у порога. Дверь за спиной прикрылась без ее участия.
Оторвавшись от бумаг, он кинул небрежный взгляд.
– Не вижу радости.
Свежие щеки чародея румянились, бодро топорщились усы, пышно лежали завитые волосы, но больные глаза ушли в темную сеть морщин, которые волшебству не поддавались.