Страница 31 из 58
Дом отозвался звенящей пустотой. Для верности стукнула еще пару раз, немного подождала, прислушиваясь. Бесполезно. Никого.
«В лавке, что ли все? — недоуменно подумала я, поднимаясь вверх по дороге. — А мама Савки, тетя Лиля, где? Она же из дома только по праздникам выходит!»
Гонимая нехорошим предчувствием, я почти бежала к лавке сапожника на другом конце улицы.
«Закрыто» — как приговор, гласила потрепанная карточка на двери магазинчика.
«Где все? Что случилось?» — панически толкались в голове вопросы, пока я перебегала дорогу, направляясь к пожилой торговке цветами, ведающей всем на свете.
— Баб Глашь, — не переводя дыхания, выпалила я. — Где Михаил-сапожник? Где Савка, тетя Лиля, дочка? Что случилось?
Обычно веселая, бойкая, говорливая старушка стала похожа на сморщенный сухофрукт, едва я спросила о семье сапожника. Вместо привычного непрекращаемого словесного потока, она молча приложила ладонь к сердцу, одновременно протягивая мне одинокую гвоздику.
На Сельском кладбище испокон веков хоронили бедняков. Там я последний раз видела лицо мамы, своего первого погибшего пациента, младшего брата Моти, деда и родителей Софьи, и много-много других знакомых и любимых людей. Лекари всегда соседствовали со смертью. Нам не привыкать смотреть на белые лица и мертвые глаза.
Я успела к концу поминальной службы. Священник, обмахивая покойника березовой веткой, говорил что-то о прощении Всевышнего, персте судьбы и божественной справедливости.
Упала на колени за сгорбившимися спинами людей. Их было не так уж много — около десяти человек, но я не могла назвать ни одного имени. Все плыло перед глазами от горьких слез.
— … и да простит Всевышний своего раба вечного, любящего и добродетельного, за грехи земные, страсти душевные, за ошибки совершенные, дни зря прожитые… — нараспев, звучным голосом говорил священник.
Но почему, почему никто не позвал меня?! Почему сама не почувствовала, что с моими друзьями беда?! Да и как вообще могла бросить этих добрых людей, променять их бескорыстную приветливость на принца с принцессой и их политические интриги?! Как могла забыть обо всех прежних друзьях?! Почему поддалась «страстям душевным»?! Я, я, я одна виновата в смерти этого человека!
— Ульяна, вставай, идем, — вдруг раздался бесчувственный, усталый голос, в котором я едва узнала Савку. — Мы не имеем права видеть таинство погребения.
Послушно встала, опираясь на руку друга и чувствуя мимолетное облегчение, что в гробу оказался не он. Кинула взгляд на спокойно лежащего на обычной белой хлопковой простыне покойника.
Посиневшее, не загримированное лицо, знакомое мне с раннего детства. Любящий семьянин, добрый друг и помощник, честнейший работяга. А вот раз — и нет его. Остановка сердца. Мгновенная. Простая и безболезненная смерть.
Семья лишилась своего кормильца, а Савка — самого дорогого человека на свете — отца.
Я не знала о чем говорить с другом. Извиниться за Нелкину выходку? Попробовала.
— Пожалуйста, Ульяна, не надо, — все тем же усталым тоном произнес парень, качая головой. — Я уже давно все простил и забыл.
Мы снова замолчали. Я шла, уныло смотря в землю и боясь поднять взгляд на лицо Савки, на его глаза. Боялась увидеть там пустоту и безразличие. Тяжело терять близких. Не каждый справляется. Главное, не держать все в себе, не замыкаться в собственном маленьком мирке. Я знала это как никто другой. Вот только как разговорить Савку, никогда не любившего изливать душу?
— Знаешь, — прервав мои размышления, первым начал парень бесцветным тоном, — он умер на моих глазах. В доме. Просто вдруг споткнулся, упал и больше не поднялся. Я долго не мог понять, что случилось: тряс его, просил, кричал. Кроме нас никого не было: мама с сестрой ушли на рынок. Я не знал, что делать. Хотел бежать за тобой, но не мог бросить папу. Вдруг он очнется — а никого нет рядом? Так и метался от двери до печки, пока вдруг не понял: отец умер, еще даже не коснувшись головой пола.
Я ободряюще сжала руку друга, не пытающегося скрыть свои слезы. Зачем? Ради кого? Кажется, я тоже плакала. Не могла поверить, что сапожника Михаила больше нет в живых. Я ведь даже не попрощалась с ним, не положила подаренную гвоздику на могилу. Накатили воспоминания о мазях для спины, что застуживал он, сапожничая, о настойке шалфея, которую готовила ему от простуд. А главного не заметила. Не увидела признаков приближающегося удара. Растяпа. Из-за невнимательности подпустила костлявую к дорогому для меня человеку.
— Я должен его заменить, — вдруг судорожно сжал мою ладонь Савка. — Мама с сестрой не будут голодать. Только теперь я, наверное, долго не выберусь в лес. Придётся работать.
Кажется, мы снова плакали. А где-то вдалеке гремел гром. Пошел дождь. Настоящий теплый летний ливень. Но он больше не приносил радости. Он напоминал о горе и смерти. И соленые слезы смешивались с длинными каплями, и небо печально хмурилось, изредка «рявкая» громом. А мы все так же стояли, крепко обнимая друг друга. Мы прощались с отцом.
Вот и другу пришла пора повзрослеть.
ГЛАВА 17
Считается, что у принцесс денег — куры не клюют. И это правда. Только вот лежат они не под подушкой, а у казначея. С недавних пор — у Отца-Казначея. Убедил матушку Патрик, что только люди духовного звания достойны столь высокого доверия — оберегать достояние королевы. Обычно, а случалось это редко, я брала у мамы несколько монет, чтобы отправить с ними кого-нибудь из фрейлин за шпильками или отрезом ткани на платье, расплатиться с портнихой или торговцем кремами.
Сейчас же мне требовалось сразу много. Насколько много? Ума не приложу. И добыть их нужно тайно. Решение этой задачи, к счастью, не потребовало изощренной хитрости и чудовищного коварства. Я просто выгребла папину заначку. Как-то давал мне на что-то пару монет, а я и приметила, куда он за ними руку протягивал. Дальше, просто из любопытства, когда его не было дома, нашла способ отодвинуть стеновую панель за портьерой и увидела там ведерко с сольдо. Почти полное.
Оно и по сей день на том же месте. Ухватив его за дужку, я озадаченно крякнула. Для мужчины такой вес в самый раз, но не для хрупкой девушки. Больше половины перетаскала к себе, накладывая понемногу в носки, а уж потом, когда оставалось с четверть — остальное унесла.
Сонька сделала в городе второй ключ от садовой калитки, и теперь мы с Улькой могли проникать во дворец и покидать его, не сговариваясь заранее. Тайный проход в покои Доминика я сестрице показала. К тому самому камину, в который этот… не буду сегодня ругаться, выбрасывал чудовищные черновики стишонка про «стальной шпенек под рыжей челкой взгляда». Как вспомню — правая коленка начинает содрогаться от хохота, а рот кривиться в язвительной усмешке.
В общем — пусть воркуют голубки.
Про беду в Савкиной семье Ульяна мне рассказала. Я невольно вспомнила чечевицу, которой потчевало меня семейство сапожника — это ведь совсем недавно было! И вот в этот уютный дом пришло горе. Савка теперь разрывается между мастерской и «лирическими ужинами». Сапожничает и куховарит. Кстати, а ведь на его стряпне это отразилось — как бы смягчились оттенки вкуса. Получается тоже гармонично, но неожиданных контрастов, которые так удивляли в его блюдах, больше нет, и этого мне не хватает. Надо же, как отразилась потеря дорогого человека на любящем сыне!
Савка казался мне простым и понятным парнем. Не ожидала в нём такой чувствительной души. Что же, пора пришла нам пора свидеться. Где мое простолюдинское платье?
Друга, а именно таковым я считаю Савку, отыскала в мастерской. Надо же — ночь уже на дворе, а он корпеет над колодкой, на которую напялен башмак не достойный даже приличной помойки, и старательно накладывает латку на протершуюся подошву. Шило, крючок, дратва и, стежок за стежком. Напряженное сопение и сосредоточенный вид. Я молча сидела рядом, изредка удаляя нагар с сальной свечи и смотрела, как он работает.