Страница 28 из 58
Ник приходит пешком. Во-первых, потому что на лошадь садиться после такой раны пока рано. А, во-вторых, ходьба ему просто необходима, чтобы всё правильно срослось. Ещё он приносит лакомства, чаще всего вяленые фрукты из заморских стран. Или свежие, если находит их в городе.
Процесс ухаживания в его исполнении умиляет своей наивностью (однажды притащил кольцо с брильянтом, зато цветов ни разу не догадался подарить!), хотя точно знаю — мы не пара. Наша связь, буде таковая состоится, должна быть тайной. К чему это может привести?
И ведь он не здешний принц, а из чужой страны, куда обязательно должен вернуться, что сулит неминуемую разлуку.
Эти сомнения улетучиваются без остатка каждый раз, как он появляется у меня, и сгущаются в те часы, когда я жду его прихода. Гормоны работают. Химический механизм любви. Созданная природой система продолжения рода. Осознавая происходящее со мной, я остаюсь уязвимой, потому что даже не пытаюсь противиться заложенной во мне программе. Той самой программе, следуя которой мальчишки смешно надувают щёки, а девочки… их арсенал приёмов богаче: скромность, испуг, доверчивость, скепсис… всего не перечесть.
Природа в этот период словно лишает свои создания разума, или некоторой его части. Исключений, увы, не бывает. И у меня сейчас внутри всё трепетно и уязвимо, как и у всех остальных влюбленных.
— Здравствуй, Ульянка, — это Мотя-егерь заглянул меня проведать. — Что это ты разрумянилась вся? Не приболела?
Мотя всегда хорошо ко мне относился. Я знаю его именно таким. Его сыновей, старший из которых мой ровесник, уютную домовитую жену — тётю Грушу, всегда добрую ко мне. Сторожку в лесу, куда егерь удаляется, если суета большого дома утомляет его — а случается это часто. Когда умерла мама, эти люди очень поддержали меня. Разделили горе, научили тому, чего ещё не знала. Благодаря им, я не чувствовала себя одинокой.
Но признаваться мужчине, во влюбленности, даже если не в него, и даже если безмерно ему доверяю… казалось таким неправильным!
Поэтому вместо того, чтобы прямо сказать, что жду своего принца, отчего безумно волнуюсь, я начала юлить и рассказывать, что только что напилась горячего чаю.
Мотя потрогал холодную печку, холодный чайник, мой лоб — и улыбнулся чему-то своему. А у меня запылали уши от того, что я соврала, и егерь прекрасно это понял.
— Помощь мне твоя нужна, Уленька. Не помню уж сколько лет не перетряхивал шкаф у себя в сторожке, а сейчас без тебя не разберусь, что там и зачем. Я же каких только ерундовин не встречаю, когда участок обхожу, вот и тащу всё в одно место. А сейчас и не знаю, что продать, что выбросить, что тебе пригодится для снадобий.
Со временем он, конечно, чуток преувеличил. Как раз в прошлом году я выбрасывала из его шкафа пучки пересохших выдохшихся трав и комки раструхлявившихся мхов. Окаменевшую древесную смолу забрала себе, а несколько горшочков с медвежьим и барсучьим жиром велела срочно везти на торжище, пока не испортились. Заодно отличила от них топлёное свиное сало и велела его не есть, а пустить на смазку, смешав с сажей. Тогда в этой «сокровищнице» и для меня нашлась добыча — сушёные почки загнухи и пакетик семян свейки серебристой — их в лесу не сразу отыщешь, а егерь наткнулся и собрал для меня, а потом сунул в свой шкаф и… мало ли и у него дел? Забыл.
Я как раз поджидала Ника, и колебания, видимо, нарисовались на моём лице.
— Да знает он, дорогу к моей сторожке, — в тон моим мыслям продолжил Мотя. — Лишних десять минут прогулки только на пользу пойдут твоему парню. А ты оставь записку, чтобы сразу шел ко мне.
Доминик попросил прогуляться с ним за город. Вдвоём. Сказал, что, пока он не может садиться на лошадь и ходит пешком на перевязки по велению знахарки. Он тут отыскал неприметный выход и предпочитает обходиться без свиты, потому что группа сопровождающих создаёт изишнюю суету и отвлекает от созерцания красот окрестностей нашего чудесного города.
«Вернее, его восхитительных обитательниц!» — хмыкнув, в тон Нику подумала я.
Долго высушивала рулады и трели, напряжённо думая — что за каверзу он придумал, если столь вдохновенно несёт эту ахинею, лишь бы заманить меня куда-то. Проводить его на перевязку. То есть к Ульянке. Хочет нас помирить. То есть, чтобы я перед ней извинилась, а она простила меня за несдержанность.
Дудки. Не на ту напал. То есть — я приму вызов и провожу этого несчастного, но только до края поляны, на которой стоит Улькина избушка. А потом вернусь, «вспомнив» о неотложном деле. Пусть думает, что перехитрил меня, заговорив зубы, а потом поймёт, что мозги не только у него имеются. Конечно, это не горчица в сыре и не сода в молоке, но ведь взрослеем не только мы, а и наши проказы, становясь все изобретательнее и изысканнее.
И потом, о какой двери он говорил? Неужели во дворце есть еще неведомые мне ходы?
Я приняла вызов.
Выход для прачек был мне давно известен. Новостью оказался только ключ от него в кармане у Его Высочества. Всю дальнейшую дорогу он в лицах рассказывал мне о чудесах коварства и изворотливости, благодаря которым обрёл способность неприметно покидать дворец в любое нужное ему время. Доминик продолжал отвлекать меня от главной цели «прогулки», и рот его не закрывался ни на минуту.
Я изображала живейший интерес и участие, поддакивала в нужных местах и издавала восхищённые восклицания. Беседа выглядела беззаботным щебетом, усыпляя его бдительность и, когда мы свернули не туда на очередной развилке, стало окончательно ясно, что хвост свой он распушил во всю ширь и просто упивается красноречием, повествуя о собственных достоинствах, не замечая, что все дальше уходит от дома Ульяны.
А тропинки здесь путаные, и куда приведёт эта — никто не знает. Озадаченный вид спутника будет мне хорошим вознаграждением за проявленное терпение, стоит только дождаться момента, когда он поймёт, что сбился с дороги.
Его Высочество как раз живописал мне, как расправился с ночным злодеем при помощи кирпича, что пробудило и в моей душе кое-какие воспоминания, когда на открывшейся нашему взору поляне я увидела домик, напоминающий обросшую мхом собачью будку-переросток — настолько он был мал.
— Вы ко мне, Ваши Высочества? — появившийся словно из-под земли Мотя-егерь гостеприимно распахнул дверь. — Милости прошу.
Конечно, я огорчилась. Этот человек в два счёта укажет верную дорогу к дому знахарки и мучений принца, бродящего кругами, мне увидеть не удастся. Зато я хотя бы взгляну на берлогу лесника. Улыбнувшись, вошла.
Дверь за моей спиной затворилась с ужасающим скрипом и, кажется, что-то лязгнуло.
«Западня! — осенило меня, заставив яростно заскрежетать зубами. — Гад Доминик, заманил в ловушку, чтобы моё место заняла Ульянка! Точно! Ведь таким образом легко решается „задачка“ с устранением „лишней“ девушки. Он женится на принцессе и… дело в шляпе!»
Одна рука нащупала рукоятку кинжала, вторая убедилась в том, что дверь действительно заперта. Глаза привыкли к полумраку, показавшемуся мне сначала полной темнотой — столь велика была разница между ярким светом дня и царящими в этой каморке сумерками.
— Открой дверь, Мотя, — услышала я голос сестры, — а то я перепутаю твоё окаменелое варенье с гуталином. И куда ты девал скипидар?
Ульянка выпятилась из-за распахнутой створки шкафа и уставилась на меня.
Что-то много всякой всячины накопилось в этом шкафу. Ещё чуть-чуть и он просто перестал бы закрываться. Однако, верхний слой содержал немного загадок, которые я направила преимущественно в очаг. Зато дальше обнаружились поистине удивительные вещи. Одни корни камнеломки, тщательно высушенные и прекрасно упакованные в мешочки, заняли меня надолго. Баночка свежей лягушачьей икры откровенно озадачила, а сейчас я разбиралась с комком мясистых листьев, скрученных тугим жгутом.
И тут хозяин дома что-то пробормотал за дверью, а потом с громким хлопком закрыл её. Стало откровенно темно — окошко тут только для того, чтобы знать день стоит, или ночь — света оно пропускает мало.