Тьмать

BОЗBРАЩЕНИЕ B СИГУЛДУ Отшельничаю, берложу, отлёживаюсь в берёзах, лужаечный, можжевельничий, отшельничаю, отшельничаем, нас трое, наш третий всегда на стрёме, позвякивает ошейничком, отшельничаем, мы новые, мы знакомимся, а те, что мы были прежде, как наши пустые одежды, валяются на подоконнике, как странны нам те придурки, далёкие, как при Рюрике (дрались, мельтешили, дулись), какая всё это дурость! А домик наш в три окошечка сквозь холм в лесовых массивах просвечивает, как косточка просвечивает сквозь сливу, мы тоже в леса обмакнуты, мы зёрна в зелёной мякоти, притягиваем, как соки, все мысли земли и шорохи, как мелко мы жили, ложно, турбазники сквозь кустарник пройдут, постоят, как лоси, растают, умаялась бегать по лесу, вздремнула, ко мне припавши, и тенью мне в кожу пористую впиталась, как в промокашку, я весь тобою пропитан, лесами твоими, тропинками, читаю твоё лицо, как лёгкое озерцо, как ты изменилась, милая, как ссадина, след от свитера, но снова, как разминированная, — спасённая? спасительная! ты младше меня? старше! на липы, глаза застлавшие, наука твоя вековая ауканья, кукованья, как утра хрустальны летние, как чисто у речки бисерной дочурка твоя трёхлетняя писает по биссектриске! «Мой милый, теперь не денешься, ни к другу и ни к врагу, тебя за щекой, как денежку, серебряно сберегу», я думал, мне не вернуться, гроза прошла, не волнуйся, леса твои островные печаль мою растворили, в нас просеки растворяются, как ночь растворяет день, как окна в сад растворяются и всасывают сирень, и это круговращение щемяще, как возвращение… Куда б мы теперь ни выбыли, с просвечивающих холмов нам вслед улетает Сигулда, как связка зелёных шаров! 1963 ЛАТЫШСКИЙ ЭСКИЗ Уходят парни от невест. Невесть зачем из отчих мест три парня подались на Запад. Их кто-то выдаёт. Их цапают. 41-й год. Привет! «Суд идёт! Десять лет. «Возлюбленный, когда же вернёшься?! четыре тыщи дней – как ноша, четыре тысячи ночей не побывала я ничьей, соседским детям десять лет, прошла война, тебя всё нет, четыре тыщи солнц скатилось, как ты там мучаешься, милый, живой ли ты и невредимый? предела нету для любимой — ополоумевши любя, я, Рута, выдала тебя — из тюрьм приходят иногда, из заграницы – никогда…» …Он бьёт её, с утра напившись. Свистит его костыль над пирсом. О, вопли женщины седой: «Любимый мой! Любимый мой!» 1963 ДЛИНОНОГО Это было на взморье синем — в Териоках ли? в Ориноко? — она юное имя носила — Длиноного! Выходила – походка лёгкая, а погодка такая лётная! От земли, как в стволах соки, по ногам подымаются токи, ноги праздничные гудят — танцевать, танцевать хотят! Ноги! Дьяволы элегантные, извели тебя хулиганствами! Ты заснёшь – ноги пляшут, пляшут, как сорвавшаяся упряжка. Пляшут даже во время сна. Ты ногами оглушена. Побледневшая, сокрушённая, Вместо водки даёшь крюшоны — Под прилавком сто дьяволят танцевать, танцевать хотят! «Танцы-шманцы?! – сопит завмаг. — Ах, у женщины ум в ногах». Но не слушает Длиноного философского монолога. Как ей хочется повышаться на кружке инвентаризации! Ну, а ноги несут сами — к босанове несут, к самбе! Он – приезжий. Чудной, как цуцик. «Потанцуем?» Ноги, ноги, такие умные! Ну а ночи – такие лунные! Длиноного, побойся Бога, сумасшедшая Длиноного! А потом она вздрогнет: «Хватит». Как коня, колени обхватит и качается обхватив, под насвистывающий мотив… Что с тобой, моя Длиноного?… Ты – далёко. 1963