Тьмать

НОЧНОЙ АЭРОПОРТ B НЬЮ-ЙОРКЕ Автопортрет мой, реторта неона, апостол небесных ворот — аэропорт! Брезжат дюралевые витражи, точно рентгеновский снимок души. Как это страшно, когда в тебе небо стоит в тлеющих трассах необыкновенных столиц! Каждые сутки тебя наполняют, как шлюз, звёздные судьбы грузчиков, шлюх. В баре, как ангелы, гаснут твои алкоголики, ты им глаголешь! Ты их, прибитых, возвышаешь! Ты им «Прибытье» возвещаешь! * * * Ждут кавалеров, судеб, чемоданов, чудес… Пять «Каравелл» ослепительно сядут с небес! Пять полуночниц шасси выпускают устало. Где же шестая? Видно, допрыгалась — блядь, аистёнок, звезда!.. Электроплитками пляшут под ней города. Где она реет, стонет, дурит? И сигареткой в тумане горит? Она прогноз не понимает. Её земля не принимает. * * * Худы прогнозы. И ты в ожидании бури, как в партизаны, уходишь в свои вестибюли. Мощное око взирает в иные мира. Мойщики окон слезят тебя, как мошкара, Звёздный десантник, хрустальное чудище, сладко, досадно быть сыном будущего, где нет дураков и вокзалов-тортов — одни поэты и аэропорты! Стонет в аквариумном стекле небо, приваренное к земле. * * * Аэропорт – озона и солнца аккредитованное посольство! Сто поколений не смели такого коснуться — преодоленья несущих конструкций. Вместо каменных истуканов стынет стакан синевы — без стакана. Рядом с кассами-теремами он, точно газ, антиматериален! Бруклин – дурак, твердокаменный чёрт. Памятник эры — Аэропорт. 1961 BСТУПЛЕНИЕ Открывайся, Америка! Эврика! Короную Емельку, открываю, сопя, в Америке – Америку, в себе — себя. Рву кожуру с планеты, сметаю пыль и тлен, спускаюсь в глубь предмета, как в метрополитен. Там груши – треугольные, ищу в них души голые. Я плод трапециевидный беру, не чтоб глотать — чтоб стёкла-сердцевинки сияли, как алтарь! Исследуйте, орудуйте, не дуйте в ус, пусть врут, что изумрудный, — он красный, ваш арбуз! Дарвины, Рошали ошибались начисто. Скромность украшает? К чёрту украшательство! Вгрызаюсь, как легавая, врубаюсь, как колун… Художник хулиганит? Балуй, Колумб! По наитию дую к берегу… Ищешь Индию — найдёшь Америку! 1961 BТОРОЕ BСТУПЛЕНИЕ Обожаю твой пожар этажей, устремлённых к окрестностям рая! Я – борзая, узнавшая гон наконец, я – борзая! Я тебя догоню и породу твою распознаю. По базарному дну ты, как битница, дуешь, босая! Под брандспойтом шоссе мои уши кружились, как мельницы, по безбожной, бейсбольной, по бензоопасной Америке! Кока-кола. Колокола. Вот нелёгкая занесла! Ты, чертовски дразня, сквозь чертоги вела и задворки, и на женщин глаза отлетали, как будто затворы! Мне на шею с витрин твои вещи дешёвками вешались. Но я душу искал, я турил их, забывши про вежливость. Я спускался в Бродвей, как идут под водой с аквалангом. Синей лампой в подвале плясала твоя негритянка! Я был рядом почти, но ты зябко ушла от погони. Ты прочти и прости, если что в суматохе не понял… Я на крыше, как гном, над нью-йоркской стою планировкой. На мизинце моём твоё солнце – как божья коровка. 1961 МОТОГОНКИ ПО BЕРТИКАЛЬНОЙ СТЕНЕ

Н. Андросовой

Заворачивая, манежа, свищет женщина по манежу! Краги — красные, как клешни. Губы крашеные – грешны. Мчит торпедой горизонтальною, хризантему заткнув за талию! Ангел атомный, амазонка! Щёки вдавлены, как воронка. Мотоцикл над головой электрическою пилой. Надоело жить вертикально. Ах, дикарочка, дочь Икара… Обыватели и весталки вертикальны, как ваньки-встаньки. В этой, взвившейся над зонтами, меж оваций, афиш, обид, сущность женщины горизонтальная мне мерещится и летит! Ах, как кружит её орбита! Ах, как слёзы к белкам прибиты! И тиранит её Чингисхан — замдиректора Сингичанц… Сингичанц: «Ну, а с ней не мука? Тоже трюк – по стене, как муха… А вчера камеру проколола… Интриги… Пойду, напишу по инстанции… И царапается, как конокрадка». Я к ней вламываюсь в антракте. «Научи, – говорю, – горизонту…» А она молчит, амазонка. А она головой качает. А её ещё трек качает. А глаза полны такой — горизонтальною тоской!.. 1961